До мурашек (СИ) - Сакру Ана - Страница 19

25. Гулико

- Вот, знаешь, дочка...- вновь с расстановкой начинает мать тем тоном, от которого у меня по холке пробегает неприятный холодок.

- Что? - пока полощу тряпку в ведре, поднимаю на неё предупреждающий взгляд, который она точно проигнорирует.

Верхние кухонные шкафы уже блестят, мне остались нижние. Мы отдраиваем дом три часа, и всё это время я выслушиваю, какой отец плохой. В каких-то моментах я искренне с ней соглашаюсь, где-то нехотя поддакиваю, но в основном я уже элементарно устала это слушать!

Сколько можно? Я не могу...

Мою дежурную фразу "мам, может лучше развестись тогда?" мать в лучшем случае пропускает мимо ушей, смотря на меня стеклянными глазами. В худшем - припоминает мне мой собственный горе-брак, и куда я в итоге пришла. Это очень скользкая тема для нас обеих, поэтому я предпочитаю её не развивать, чтобы не переругаться окончательно.

Я не хочу ругаться. Я её люблю. Правда, люблю.

И переживаю за неё и отца, но находиться рядом в последние годы становится невыносимо. Настолько, что меня терзают сомнения, а было ли когда-то вообще хорошо? Нет, ребенком я была счастлива и очень привязана к ней, но сейчас, будучи уже взрослой, вспоминаю, как мне запрещали громко говорить, баловаться, вести себя неподобающе.

С одной стороны, я благодарна матери за воспитание - теперь я чувствую себя достаточно комфортно в любом, даже достаточно высоком обществе, зная, что из меня не вырвется вульгарная девчонка из крохотной горной деревни не при каких обстоятельствах. С другой...Жаль чего-то упущенного, мимолетного, необъяснимого, что могло быть со мной только в детстве, но не случилось, потому что я слишком зажатая была. Но опять же...Если бы не мама, смогла бы я так легко выдержать балетную дисциплину? Думаю, нет. У нас многие ребята по-настоящему страдали, а мне всё давалось легко.

И это - спасибо маме.

Вот только бы отца при мне ругать перестала…

- Вот даже Лев твой и тот с Надькой не общается. И это она от его папашки не родила, только в палатке пристала раз. Сколько лет прошло, а до сих пор мимо неё смотрит, высокомерный такой, куда деваться, - ворчит мать в своей привычной манере, надраивая плиту и не замечая, как я вся вспыхиваю от жаркого наплыва адреналина при одном упоминании Лёвкиного имени.

"Мой Лев"...Она это с таким пренебрежением произносит, привыкнув так его называть, а меня ведёт всю. Не мой, мам, давно...

- С чего ты взяла, что не общается? - бормочу хрипло, с излишним усердием оттирая развод на кухонной дверце.

- Да вечером вчера в супермаркете встретила и его, и лохудру эту. Мне кивнул, но тоже, знаешь, как одолжение сделал, такой прям...! - раздраженно цокает языком, - А мимо Надьки и вовсе, не взглянув, прошел, хотя точно узнал. Я на него за это даже обижаться не стала. Вот, видишь! Какой бы ни был, а за мать горой, ясно тебе?

От её «какой бы ни был» меня всю передергивает, и спина каменеет. На языке крутится едкий ответ, но я лишь до ломоты сдвигаю брови на переносице и приступаю к следующему разводу.

Мама просто обижена на отца сегодня, просто обижена... Она же далеко не всегда такая. И умом я понимаю, почему её так разрывает. Хочется ей выговориться - пусть говорит...

- А ты! - не унимается мама, заводя саму себя, - Ходишь ей, в глаза заглядываешь, будто лучшая подружка она тебе! Шлюшка папашки твоего! Хороша подруга, да!

- Мам, хватит, - не выдержав уже цежу сквозь сцепленные зубы.

- Что хватит-то? Я не правду что ли говорю?!

- У нее с отцом давно ничего нет. И она мать Гоши. Что мне делать прикажешь?!

- Ой, ты веришь в этот бред, что нет? Такая ты у меня наивная, - воинственно подбоченивается мать, говоря нараспев с издевкой.

- Верю! И тебе бы стоило, - намеренно отвечаю тихо, чтобы сбавила обороты, и отворачиваюсь.

Колотит слегка. Вывела меня все-таки из себя. Желание демонстративно кинуть тряпку в ведро и уйти с кухни становится непереносимым.

- Да ты у нас всем мужикам веришь! Жизнь же не учит, - не унимается мать, - Что отцу своему - предателю, что немцу этому, который тебя чуть не засудил, что Льву, что нужна ему была не только поахаться по кустам, пока больше никто не дает!

- Хватит! - вскакиваю с колен так резко, что переворачиваю ведро, мутная вода стремительно пачкает пол.

Мама охает, а я отупело смотрю на грязную лужу, подступающую к босым ногам.

- Аккуратней же надо, дочка, ну! - мама суетится, начиная убирать, становится передо мной на корточки.

В голове гудит. Меня вдруг такой обидой накрывает.

- Лучше бы я с отцом и Гошкой поехала, чем торчала тут с тобой, - тихо бормочу, но она слышит, конечно.

И я специально, да! Мне больно от её слов и ей пусть тоже от моих больно будет, у нас теперь баланс. Равновесие...

Вижу, как деревенеет мамина спина, как она застывает с тряпкой. И в какой-то миг даже жалею, что это сказала, но это только миг...Меня тоже несет. Пульс долбит в ушах. Все-таки мы похожи, наверно. Я ведь её дочка.

- Так езжай, - сипит мать, поднимая на меня колючий взгляд, - Езжай, оставьте меня тут дом вам отмывать, пока вы по магазинам с другой семьей гуляете...

- И поеду, - рычу.

- Вперёд, - отмахивается от меня мама.

А мне так больно! Я даже объяснить не могу, но щемит внутри так...

Отхожу от неё, хватаюсь за телефон, набираю отца.

- Пап, ты не уехал ещё в Кисловодск? - ладони влажные, трясутся.

- Нет пока, у Гошиного дома стою, жду, когда соберется, - отзывается отец.

- И меня подождите, я с вами.

- Да? - папа радуется. Он всегда очень радуется, когда я общаюсь с единокровным братом. Хочет, чтобы мы ощущали себя настоящими родственниками, - Гуль, да не надо идти. Ты дома? Мы сейчас подъедем, как раз по пути.

- Хорошо, - сбрасываю вызов, кидаю последний взгляд на будто окаменевшую мать и ухожу к себе в комнату собираться.

***

Эмоционально я выжата полностью, и мой внешний вид отлично это отражает. Я не стала краситься, наряжаться, даже причёсываться. Надела обычный бирюзовый спортивный костюм с кенгуру, перевязала гульку на макушке повыше, не особо следя за получающимися петухами, нацепила кроссовки и юркнула на заднее сидение папиного джипа, стоило ему притормозить у наших ворот.

- С матерью поругалась что ли? – ловит мой взгляд папа в зеркале заднего вида.

Кошусь на Гошку, сидящего на переднем пассажирском. Не хочу обсуждать маму при нем.

- Всё хорошо, просто развеяться решила, - бормочу, забиваясь в дальний угол дивана и отворачиваясь к окну.

- Ясно.

Больше меня отец не трогает. Общается с Гошей, спрашивает про учебу, про спорт. Гошка- самбист. Недавно приехал с очередных соревнований, впечатлениями так и брызжет, забивая своими рассказами всю дорогу до Кисловодска. Его задорный, уже начинающий ломаться голос действует на меня успокаивающе, как и проносящийся родной пейзаж за окном.

И чего я так вспылила? Надо было просто мимо ушей пропускать и всё. Будто я в первый раз слышу это всё. Но я рада, что выбралась. Удушающая атмосфера дома постепенно отпускала, слабея с каждым километром и оставляя лишь стылую пустоту.

У строительного гипермаркета мы паркуемся за час до закрытия. Зябко ежусь, выпрыгнув из теплого салона на улицу, и прячу руки в кармане кенгуру. Папа обнимает меня за плечи, ведя ко входу. Гошка так и трещит без умолку рядом, шагая с нами вровень. Я лениво озираюсь по сторонам, пока взгляд не цепляется за одну из машин на парковке. Старенький синий мицубиси аутлендер с телефонами прокатной компании на боку. Я бы не обратила внимание, но на капоте слишком уж приметная аэрография медведя. Сердце бухает вниз, а затем срывается на жаркий стук, покрывая кожу выступающей испариной. Так…

- Пап, а Лёва Лютик не эту машину в прокате брал? – хрипло откашливаюсь, пытаясь не сильно себя выдавать.

Папа сбавляет шаг, сдвигает брови на переносице, а потом улыбается.