Графиня Де Шарни - Дюма Александр - Страница 419

Все силы Франции были сосредоточены в руках того, кого называли интриганом. Старый Люкнер, немецкий солдафон, доказавший свою полную неспособность в самом начале кампании, был отправлен в Шалон за рекрутами. Дилон, храбрый солдат, заслуженный генерал, занимавший в военной иерархии более высокое положение, чем Дюмурье, получил приказ ему повиноваться. Келлерман также был отдан под начало этого человека, которому безутешная Франция неожиданно вручала свой меч со словами: «Я не знаю никого, кроме тебя, кто мог бы меня защитить; защити меня!».

Келлерман поворчал, поругался, поплакал и смирился; однако повиновался он неохотно, и нужно было грянуть пушке, чтобы заставить его быть тем, кем он, в сущности, и был: верным сыном отечества.

А теперь выясним, почему победоносное движение войск бывших союзников, которое, как предполагалось, не остановится до самого Парижа, вдруг задержалось после взятия Лонгви, после капитуляции Вердена.

Между войсками неприятелей и Парижем встал призрак: это был Призрак Борпера.

Борпер, бывший командир карабинеров, сформировал и возглавил батальон Мен-э-Луар. В ту самую минуту, как стало известно, что неприятель ступил на французскую землю, он со своими людьми проскакал через всю Францию с запада на восток.

На дороге они повстречали возвращавшегося домой депутата-патриота, их земляка.

– Что передать вашим родным? – спросил депутат.

– Что мы погибли! – ответил кто-то из них.

Ни одному спартанцу, отправлявшемуся в Фермопилы, не удалось дать более достойный ответ.

Как мы уже сказали, враг подступил к Вердену. Это произошло 30 августа 1792 года; а 31-го городу было предложено сдаться.

Борпер со своими людьми, пользуясь поддержкой Марсо, хотел сражаться до последнего.

Совет обороны, состоявший из членов муниципалитета и старейшин города, приказал ему сдать город.

Борпер презрительно усмехнулся.

– Я поклялся скорее умереть, чем сдаться, – молвил он. – Живите в позоре и бесчестье, если это вам нравится: я же буду верен клятве. Вот мое последнее слово: я умираю.

И он пустил себе пулю в лоб.

Его призрак был таким же огромным, как великан Адамастор54 , только еще более устрашающим!

Кроме того, союзники, полагавшие, судя по рассказам эмигрантов, что жители Франции встретят их с распростертыми объятиями, ясно видели, что это было далеко от действительности.

Они видели, что плодородные и заселенные земли Франции при их приближении меняются словно по мановению волшебной палочки: все зерно исчезало, будто унесенное ураганом. Его перевозили на запад.

В борозде вместо колосьев стояли только вооруженные крестьяне; у кого были ружья, взяли в руки ружья, у кого были косы – вооружились косами, у кого были вилы – взяли вилы.

Погода нам тоже благоприятствовала; под проливным дождем солдаты промокали до нитки, дороги развезло. Конечно, дождь этот мочил всех – и французов, и пруссаков; однако то, что благоприятствовало французам, было враждебно по отношению к пруссакам. Для врага у крестьянина были припасены ружье, вилы, коса да зеленый виноград, а для соотечественников у него находились и лучшее вино, и кружка пива, припрятанного в подвале, и охапка сухой соломы – настоящая постель солдата.

Однако одна ошибка совершалась за другой: Дюмурье первым в своих Мемуарах перечисляет их – как свои, так и чужие.

Он писал в Национальное собрание: «Ущелья Аргонских гор – это французские Фермопилы; но не тревожьтесь: я буду удачливее Леонида и не погибну!»

Однако охрана Аргонских ущелий оказалась недостаточной, и одно из них было захвачено неприятелем; Дюмурье был вынужден отступить. Двое его офицеров заблудились, потерялись; он и сам едва не заблудился вместе с пятнадцатитысячной армией, и солдаты были до такой степени обескуражены, что дважды обращались в бегство, имея перед собой всего-навсего полторы тысячи прусских гусар! Один Дюмурье не отчаивался, не теряя ни веры, ни жизнелюбия, и писал министрам: «Я отвечаю за все». И действительно, хотя его преследовали, окружали, отрезали, он с десятью тысячами человек Бернонвиля соединился с пятнадцатью тысячами человек Келлермана; он собрал своих растерявшихся генералов и 19 сентября оказался в лагере Сент-Менегу, имея под своим началом семьдесят шесть тысяч человек, в то время как у пруссаков было только семьдесят тысяч.

Правда, нередко солдаты роптали, порой они несколько дней подряд не видели хлеба. Тогда Дюмурье шел к солдатам.

– Друзья мои! – говорил он им. – Знаменитый маршал Морис Саксонский написал о войне книгу, в которой утверждает, что хотя бы один день в неделю войскам необходимо не выдавать хлеба, чтобы в трудную минуту они легче переносили это лишение; и вот час испытаний настал, и ведь вы в более выгодном положении по сравнению с пруссаками, которых вы видите перед собой: они иногда не получают хлеба по четыре дня и едят конину. У вас есть сало, рис, мука; приготовьте себе лепешки, а начинкой будет свобода!

Однако позже случилось нечто худшее: после бойни 2 сентября в армию хлынула из Парижа вся грязь, вся сволочь. Все эти негодяи пришли, распевая «Дела пойдут на лад», крича, что ни эполет, ни креста Св. Людовика, ни шитых золотом мундиров они не потерпят: они сорвут ордена, растопчут плюмажи и все приведут в порядок.

Так они прибыли в лагерь и были поражены тем, какая вокруг них образовалась пустота: никто не отвечал ни на их угрозы, ни на их попытки сближения; а на следующий день генерал назначил смотр.

И вот настал день смотра; новоприбывшие благодаря неожиданному маневру оказались зажаты между враждебно настроенной кавалерией, готовой изрубить их в куски, и угрожавшими им артиллеристами.

Дюмурье выехал вперед; этих людей было около семи батальонов.

– Эй, вы! – крикнул он. – Я даже не хочу называть вас ни гражданами, ни солдатами, ни детьми… Итак, вы видите перед собой артиллерию, а позади себя – кавалерию; это то же самое, как если бы вы оказались между молотом и наковальней! Вы опозорили себя преступлениями; я не потерплю здесь ни убийц, ни палачей. Я прикажу вас изрубить на куски при малейшем неповиновении! Если вы исправитесь, если вы будете вести себя под стать славной армии, в которую вы имеете честь поступить, я буду вам отцом. Я знаю, что среди вас есть злодеи, которым поручено толкать вас к преступлению; гоните их сами или выдайте их мне. Я поручаю вас друг другу!