Графиня Де Шарни - Дюма Александр - Страница 279

– Голосовать! – поддержали те, кто кричал: «Долой короля!»

Пришлось голосовать.

– Кто против Людовика Шестнадцатого и любого другого короля? – подняв руку, спросил неизвестный.

Подавляющее большинство вскинуло руки, так что спрашивать, кто за короля, не понадобилось.

– Хорошо, – сказал подстрекатель. – Завтра, в воскресенье семнадцатого июля, весь Париж соберется здесь, чтобы подписать петицию. Я, Бийо, беру на себя оповестить парижан.

Как только прозвучало это имя, все тут же узнали несгибаемого фермера, который сопровождал адъютанта Лафайета, арестовал в Варенне короля и доставил его в Париж.

Вот так обошел самых дерзких кордельеров и якобинцев – и кто же? Человек из народа, иными словами, инстинкт масс. Хорошо еще, Камил Демулен, Дантон, Бриссо и Петион объявили, что, по их мнению, подобные действия парижского населения могут привести к буре и потому очень важно прежде всего получить в ратуше разрешение на завтрашнее собрание.

– Ладно, – согласился Бийо, – получайте, а не получите, тогда этим займусь я.

Камил Демулен и Бриссо взялись получить разрешение.

Байи в ратуше не оказалось, там был только первый синдик. На себя он брать ничего не стал, не отказал, но и не дал разрешения, ограничившись тем, что в разговоре одобрил петицию.

Камил Демулен и Бриссо вышли из ратуши, уверенные, что разрешение ими получено.

Первый синдик тотчас сообщил Национальному собранию о просьбе, которая ему только что была заявлена.

Национальное собрание этим сообщением было застигнуто врасплох.

Оно до сих пор ничего еще не постановило относительно положения Людовика XVI, который бежал, был лишен королевского сана, задержан в Варенне, доставлен в Тюильри и содержался там с двадцать шестого июня на положении пленника.

Дальнейшие проволочки были уже невозможны.

Деменье, усиленно рядившийся во врага королевского семейства, предложил проект декрета следующего содержания:

«Приостановление исполнительной власти продлится до тех пор, пока конституционный акт не будет представлен королю и король не примет его.»

Декрет, представленный в семь вечера, в восемь был принят подавляющим большинством.

Таким образом, петиция народа оказывалась ненужной: король, отстраненный от власти до дня, когда он примет Конституцию, самим фактом принятия ее вновь становился, как прежде, королем.

Значит, всякий, кто потребует низложения короля, конституционно поддержанного Национальным собранием, после того как король согласится вновь исполнять свои обязанности, станет мятежником.

А поскольку положение было крайне серьезно, мятежников будут преследовать всеми способами, какие закон предоставит своим представителям.

Вечером в ратуше произошло заседание муниципального совета во главе с мэром.

Оно открылось в половине десятого вечера.

В десять было постановлено, что завтра, семнадцатого июля, в восемь утра декрет Собрания, отпечатанный и расклеенный на стенах, будет под барабанный бой объявляться на всех перекрестках должностными лицами и городскими приставами, которых будет сопровождать вооруженный эскорт.

Через час после принятия этого решения о нем стало известно в Якобинском клубе.

Якобинцы чувствовали, что они слишком слабы; после того как большинство ушло от них к фейанам, они остались без союзников и без сил.

И они покорились.

Сантер из Сент-Антуанского предместья, пивовар, прославившийся после взятия Бастилии, которому предстояло сменить Лафайета на посту командующего национальной гвардией, взялся пойти на Марсово поле и от имени клуба изъять петицию.

Кордельеры оказались еще осторожней.

Дантон объявил, что проведет завтрашний день в Фонтене-су-Буа, где у его тестя, владельца лимонадного завода, был сельский домик.

Лежандр пообещал ему приехать туда вместе с Демуленом и Фрероном.

Роланы получили записку, в которой им сообщали, что уже нет нужды отсылать в Лион их обращение.

Все то ли провалилось, то ли откладывалось.

Вот-вот должно было пробить полночь, и г-жа Ролан только-только закончила переписывать обращение, как вдруг пришла записка от Дантона, из которой ничего невозможно было понять.

А в это время два человека сидели в задней комнате кабачка у заставы Гро-Кайу, допивая третью бутылку вина за пятнадцать су, и заканчивали обсуждение одного весьма необычного плана.

То были куафер и инвалид.

– Забавные у вас идеи, господин Лажарьет! – заявил инвалид, тупо и похабно хохоча.

– Значит, вам все ясно, папаша Реми? – спросил куафер. – Мы до рассвета приходим на Марсово поле, отдираем доску у Алтаря, забираемся под него, доску ставим на место, а потом сверлом, большим сверлом, проделываем дырки в помосте. Тьма молоденьких, хорошеньких гражданок придут к Алтарю отечества подписаться под петицией, и мы, черт возьми, сквозь дырки…

Инвалид вновь зашелся сальным смехом. Было видно, что мысленно он уже подсматривает сквозь дырки в алтаре отечества.

Куафер смеялся тоже не слишком благодушным смехом; почтенная и аристократическая корпорация, к которой он принадлежал, клонилась к упадку; эмиграция лишила художников прически – а после того, как мы увидели прическу королевы, мы можем с полным правом утверждать, что прическа в ту эпоху была искусством, – так вот, эмиграция лишила художников прически их лучших клиентов. К тому же Тальма только что сыграл Тита в «Беренике., и его прическа в этой роли положила начало новой моде – коротким ненапудренным волосам.

В большинстве своем парикмахеры были роялистами. Почитайте Прюдома, и вы узнаете, что в день казни короля один парикмахер с отчаяния перерезал себе горло.

А тут представилась возможность сыграть неплохую шутку над этими распутницами-патриотками, как говаривали немногие еще оставшиеся во Франции знатные дамы, иными словами, заглянуть им под юбки. Лажарьет рассчитывал набраться эротических впечатлений, рассказывать о которых сможет по крайней мере месяц. Мысль об этой проделке пришла ему, когда он пил со своим старым знакомцем, и он тут же выложил ее; у знакомца даже загудело в ноге, которую он оставил при Фронтенуа и которую государство великодушно заменило ему деревяшкой.