Графиня Де Шарни - Дюма Александр - Страница 197

– О, Шарни, Шарни, – перебила королева, – значит, вы не хотите мне сказать ничего более важного?

И она нежно сжала руку графа, глядя на него таким взглядом, за который когда-то он отдал бы жизнь; правда, он и теперь был готов если не отдать ее, то принести в жертву.

И, устремив на него этот взгляд, она обнаружила, что он похож не на запыленного путешественника, только что вышедшего из почтовой кареты, а на изящного придворного, подчинившего свою преданность всем требованиям этикета.

Его безупречный наряд, которым осталась бы довольна самая взыскательная королева, явно встревожил женщину.

– Когда же вы приехали? – спросила она.

– Только что, – отвечал Шарни.

– И откуда?

– Из Монмеди.

– Так, значит, вы проехали пол-Франции?

– Со вчерашнего утра я проделал девяносто лье.

– Верхом? В карете?

– В почтовой карете.

– Но как же после столь долгого и утомительного путешествия – простите мне, Шарни, эти расспросы, – как же вы так вычищены, вылощены, причесаны, словно адъютант генерала де Лафайета, выходящий из штаба? Значит, не такие уж важные вести вы доставили?

– Напротив, государыня, чрезвычайно важные, но я подумал, что если въеду во двор Тюильри в почтовой карете, покрытой грязью и пылью, то привлеку к себе любопытство. Только что король рассказывал мне, как зорко за вами присматривают, и, слушая его, я похвалил себя за эту меру предосторожности, которую принял, явившись пешком и в мундире, как простой офицер, вернувшийся ко двору после одной-двух недель отсутствия.

Королева конвульсивно сжала руку Шарни; видно было, что у нее оставался еще один вопрос, но ей стоило большого труда его сформулировать, тем более что он был для нее самым важным.

И она решила преподнести его в другой форме.

– Ах да, – сдавленным голосом выговорила она, – я и забыла, что в Париже у вас есть пристанище.

Шарни вздрогнул: только теперь ему открылась цель всех этих расспросов.

– У меня? Пристанище в Париже? – переспросил он. – Где, ваше величество?

Королева с усилием ответила:

– А как же! На улице Кок-Эрон. Разве графиня живет не там?

Шарни чуть не взвился на дыбы, как лошадь, которую удар шпоры задел по незажившей ране; но в голосе королевы сквозила такая нерешительность, такая мучительная боль, что ему стало жаль ее: сколько она должна была перестрадать, с ее гордостью, с ее самообладанием, чтобы так обнажить свои чувства!

– Государыня, – сказал он с глубокой печалью, которая, быть может, относилась не только к страданиям королевы, – мне казалось, я уже имел честь говорить вам перед отъездом, что дом госпожи де Шарни – не мой дом. Я остановился у брата, у виконта Изидора де Шарни, и у него переоделся.

Королева радостно вскрикнула и, быстро опустившись на колени, поднесла к губам руку Шарни.

Но он, не уступая ей в проворстве, взял ее за обе руки и поднял.

– Ваше величество! – воскликнул он. – Что вы делаете?

– Я вас благодарю, Оливье, – сказала королева с такой нежностью, что на глаза Шарни навернулись слезы.

– Благодарите меня? – отозвался он. – О Господи, за что?

– За что? Вы спрашиваете – за что? – воскликнула королева. – Да за единственный миг счастья, который выпал мне впервые с вашего отъезда.

Господи, я знаю, ревность – это нелепица и безумие, но она достойна жалости. Было время, вы тоже ревновали, Шарни, сегодня вы этого не помните. О, мужчины! Ревнуя, они счастливы: они могут сражаться со своими соперниками, убить их или быть убитыми; ну, а женщины могут только плакать, хоть и понимают, что слезы их бесполезны и пагубны; ведь мы прекрасно знаем, что наши слезы не приближают к нам тех, ради кого мы их проливаем, но часто отдаляют еще сильнее; однако таково любовное головокружение: видя пропасть, не бежишь от нее, а бросаешься в бездну. Благодарю вас еще раз, Оливье: вот видите, я уже развеселилась, я больше не плачу.

И в самом деле, королева попыталась рассмеяться, но страдания словно отучили ее радоваться, и смех ее прозвучал так уныло, так горестно, что граф содрогнулся.

– О Господи, – прошептал он, – неужто вы так страдали?

Мария Антуанетта молитвенно сжала руки.

– Хвала Всевышнему, – сказала она, – в день, когда он постигнет глубину моего горя, у него недостанет сил отказать мне в любви!

Шарни почувствовал, что его увлекают вниз по склону, на котором рано или поздно он не сумеет остановиться. Он сделал усилие, как конькобежец, который с риском проломить лед, по которому скользит, выгибается назад, чтобы затормозить.

– Государыня, – сказал он, – не позволите ли вы мне все же поделиться с вами плодами моего столь долгого отсутствия, рассказав, что мне посчастливилось для вас сделать?

– Ах, Шарни, – отвечала королева, – мне больше по душе было то, что вы говорили сейчас, но вы правы: нельзя позволять женщине слишком надолго забывать, что она королева. Рассказывайте, господин посол: женщина получила все, чего была вправе ожидать; королева внимает вам.

Тут Шарни поведал ей обо всем: как его послали к г-ну де Буйе, как граф Луи приехал в Париж, как он, Шарни, от куста к кусту изучил дорогу, по которой предстоит бежать королеве, и, наконец, как он объявил королю, что осталось лишь приступить к материальному воплощению этого плана.

Королева слушала Шарни с превеликим вниманием и с огромной благодарностью. Ей казалось невозможным, чтобы обычная преданность была способна на такой подвиг. Только любовь, пламенная и заботливая любовь могла предусмотреть все препятствия и изобрести способы превозмочь и преодолеть их.

Итак, она дала ему рассказать все от начала и до конца. Когда он договорил, она спросила, глядя на него с невыразимой нежностью:

– Значит, вы в самом деле будете счастливы, Шарни, если вам удастся меня спасти?

– И вы еще спрашиваете меня об этом, государыня? – воскликнул граф. Да это все, о чем я мечтаю, и, если мне удастся добиться успеха, это будет главной гордостью моей жизни!

– Я предпочла бы, чтобы это было просто наградой за вашу любовь, печально заметила королева. – Но это неважно… Не правда ли, ваше пламенное желание состоит в том, чтобы великий труд спасения короля, королевы и дофина Франции осуществился вашими силами?