Виконт де Бражелон или Десять лет спустя (3 тома) Ил. Ж.Боже - Дюма Александр - Страница 444

– Вы рассчитывали быть на празднестве в вашем костюме?

– И на празднестве, и после празднества. Моя служанка осведомила меня, что мой костюм уже немного несвеж.

– Черт возьми! Ваша служанка права; он более чем несвеж.

– Видите ли, я оставил его на полу у себя в кабинете, и моя кошка…

– Кошка?

– Да, моя кошка окотилась на нем, и от этого он несколько пострадал.

Мольер громко расхохотался. Пелисон и Лоре последовали его примеру.

В этот момент появился ваннский епископ со свертком чертежей и листами пергамента, и будто ангел смерти дохнул ледяным холодом и заморозил непринужденное и игривое воображение; бледное лицо этого человека вспугнуло, казалось, граций, жертвенные дары которым приносил Ксенократ: в мастерской воцарилась мертвая тишина, и все с сосредоточенным видом снова взялись за перья.

Арамис роздал всем присутствующим пригласительные билеты на предстоящее празднество и передал им благодарность от имени Фуке. Суперинтендант, сказал он, занятый работой у себя в кабинете, лишен возможности повидаться с ними, но он просит прислать плоды их дневного труда и доставить ему, таким образом, отдохновение от его упорных ночных занятий.

При этих словах головы всех наклонились. Даже Лафонтен – и он также присел к столу и принялся строчить на листе тонкой бумаги; Пелисон окончательно выправил свой пролог; Мольер сочинил пятьдесят новых стихов, на которые его вдохновило посещение Персерена; Лоре дал статью – пророчество об изумительном празднестве, и Арамис, нагруженный добычей, словно владыка пчел – большой черный шмель, изукрашенный пурпуром и золотом, молчаливый и озабоченный, направился в отведенные ему комнаты. Но прежде чем удалиться, он обратился ко всем:

– Помните, господа, завтра вечером мы выезжаем.

– В таком случае, мне нужно предупредить об этом домашних, – заметил Мольер.

– Да, да, мой бедный Мольер! – произнес, улыбаясь, Лоре. – Он любит своих домашних.

– Он любит, это так, – ответил Мольер, сопровождая свои слова нерпой и грустной улыбкой, – но он любит еще вовсе не означает, что и его любят!

– Что до меня, – сказал Лафонтен, – то меня любят в Шато-Тьерри, в этом я убежден.

В этот момент снова вошел Арамис.

– Кто-нибудь поедет со мной? Я отправляюсь в Париж через четверть часа, мне нужно только переговорить с господином Фуке. Предлагаю свою карету.

– Отлично, – отозвался Мольер. – Принимаю ваше приглашение и тороплюсь.

– А я пообедаю здесь, – сообщил Лоре. – Господин де Гурвиль обещал угостить раками. Предложены мне будут раки…

– Ищи рифму, Лафонтен.

Арамис, смеясь от всего сердца, вышел из комнаты. За ним последовал Мольер. Они уже успели спуститься с лестницы, как вдруг Лафонтен, приотворив дверь, крикнул:

В награду за труды, писаки,

Предложены вам будут раки.

Хохот эпикурейцев усилился и, в тот момент когда Арамис входил в кабинет Фуке, долетел до слуха последнего. Что до Мольера, то Арамис поручил ему заказать лошадей, пока он перемолвится с суперинтендантом несколькими словами.

– О, как они там смеются! – вздохнул Фуке.

– А вы, монсеньер, вы больше уже не смеетесь?

– Я потерял способность смеяться, господин д'Эрбле.

– День празднества подходит.

– А деньги уходят.

– Не говорил ли я вам, что это моя забота?

– Вы мне сулили миллионы.

– Вы и получите, их на следующий день после прибытия короля.

Фуке обратил на Арамиса пристальный взгляд и провел своей ледяною рукой по влажному лбу. Арамис понял, что суперинтендант сомневается в нем или думает, что не в его силах добыть обещанные им деньги. Мог ли Фуке поверить, что неимущий епископ, бывший аббат, бывший мушкетер, сможет достать подобную сумму?

– Вы сомневаетесь? – спросил Арамис.

Фуке улыбнулся и покачал головой.

– Недоверчивый вы человек!

– Дорогой д'Эрбле, – сказал Фуке, – если я упаду, то, по крайней мере, с такой высоты, что, падая, разобьюсь.

Потом, встряхнув головой, как бы затем, чтобы отогнать подобные мысли, он спросил:

– Откуда вы теперь, друг мой?

– Из Парижа. И прямо от Персерена.

– Зачем же вы сами ездили к Персерену? Не думаю, чтобы вы придавали такое уж большое значение костюмам наших поэтов.

– Нет, но я заказал сюрприз.

– Сюрприз?

– Да, сюрприз, который вы сделаете его величеству королю.

– И он дорого обойдется?

– В каких-нибудь сто пистолей, которые вы дадите Лебрену.

– А, так это картина! Ну что ж, тем лучше! А что она будет изображать?

– Я расскажу вам об этом позднее. Кроме того, я заодно посмотрел и костюмы наших поэтов.

– Вот как! И они будут нарядными и богатыми?

– Восхитительными! Лишь у немногих вельмож будут равные им. И все заметят различие между придворными, обязанными своим блеском богатству, и теми, кто обязан им дружбе.

– Вы, как всегда, остроумны и благородны, дорогой мой прелат!

– Ваша школа, – ответил ваннский епископ.

Фуке пожал ему руку.

– Куда вы теперь?

– В Париж, лишь только вы вручите мне письмо к господину де Лиону.

– А что вам нужно от господина де Лиона?

– Я хочу, чтобы ни подписал приказ.

– Приказ об аресте? Вы хотите кого-нибудь засадить в Бастилию?

– Напротив, я хочу освободить из нее одного бедного малого, одного молодого человека, можно сказать ребенка, который сидит взаперти почти десять лет, и все за два латинских стиха, которые он сочинил против иезуитов.

– За два латинских стиха! За два латинских стиха томиться в тюрьме десять лет? О, несчастный!

– Да.

– И за ним нет никаких других преступлений?

– Если не считать этих стихов, он столь же ни в чем не повинен, как вы или я.

– Ваше слово?

– Клянусь моей честью.

– И его зовут?

– Сельдон.

– Нет, это ужасно! И вы знали об этом и ничего мне не сказали?

– Его мать обратилась ко мне только вчера, монсеньер.

– И эта женщина очень бедна?

– Она дошла до крайней степени нищеты.

– Господи боже, ты допускаешь порой такие несправедливости, и я понимаю, что существуют несчастные, которые сомневаются в твоем бытии!