Виконт де Бражелон или Десять лет спустя (3 тома) Ил. Ж.Боже - Дюма Александр - Страница 425

Арамис вытер лоб.

– Что касается звезд, на которые так приятно смотреть, то все они одинаковы и отличаются друг от друга лишь величиною и блеском. Мне посчастливилось: если бы вы не зажгли свечи, вы могли бы увидеть замечательную звезду, на которую перед вашим приходом я смотрел, лежа у себя на кровати.

Арамис опустил глаза. Он чувствовал, что его захлестывают горькие волны этой сумрачной философии, представляющей собой религию заключенных.

– Вот и все о цветах, о воздухе, свете и звездах, – сказал все так же спокойно молодой человек. – Остается прогулка? Но не гуляю ли я весь день в саду коменданта при хорошей погоде и здесь, когда идет дождь? На свежем воздухе, если жарко, и в тепле, когда на дворе холодно, в тепле, доставляемом мне камином. Поверьте мне, сударь, – добавил узник с выражением, не лишенным горечи, – люди дали мне все, на что может надеяться и чего может желать человек.

– Люди, пусть будет так! – начал Арамис, поднимая голову. – Но бог?

Мне кажется, вы забыли о боге.

– Я действительно забыл бога, – по-прежнему бесстрастно произнес узник, – но зачем вы мне говорите об этом? Зачем говорить о боге с тем, кто находится в заточении?

Арамис посмотрел в лицо этому странному юноше, в котором смирение мученика сочеталось с улыбкою атеиста.

– Разве бог не в любой из окружающих вас вещей? – прошептал Арамис тоном упрека.

– Скажите лучше – на поверхности каждой вещи, – твердо ответил юноша.

– Пусть так! Но вернемся к началу нашего разговора.

– Охотно.

– Я ваш духовник.

– Да.

– Итак, в качестве того, кто исповедуется, вы должны говорить только правду.

– Охотно буду говорить только правду.

– Всякий узник совершил преступление, и именно за это его посадили в тюрьму. Какое же преступление совершено вами?

– Вы уже спрашивали об этом, когда в первый раз посетили меня.

– И вы уклонились тогда от ответа, как уклоняетесь от него и сегодня.

– Почему же вы думали, что сегодня я пожелаю ответить?

– Потому что сегодня я ваш духовник.

– В таком случае, если вы так уж хотите знать, какое преступление я совершил, объясните мне, что называется преступлением. И так как я не знаю за собой ничего такого, в чем я мог бы себя упрекнуть, я говорю, что я не преступник.

– Иногда человек – преступник в глазах сильных мира сего не потому, что он совершил преступление, а потому, что он знает о преступлениях, которые были совершены другими.

Узник слушал с напряженным вниманием.

– Да, – сказал он после непродолжительного молчания, – я понимаю вас.

Да, да, сударь, вы правы. Может статься, что и я преступен в глазах сильных мира сего именно вследствие этого.

– Ах, значит, вы знаете нечто подобное? – спросил Арамис, которому показалось, что он увидел на панцире если не настоящий изъян, то шов, соединяющий его в местах склепки.

– Нет, я решительно ничего не знаю; впрочем, я иногда мучительно думаю, и в эти моменты я говорю себе…

– Что же вы говорите?

– Что если я буду думать дальше, то сойду с ума или, быть может, догадаюсь о многом.

– И тогда? – нетерпеливо перебил Арамис.

– Тогда я останавливаюсь.

– Вы останавливаетесь?

– Да, голова у меня делается тяжелой, мысли – печальными, и я чувствую, как меня охватывает тоска: я желаю…

– Чего?

– Я и сам не знаю. Ведь я не хочу позволить себе желать что-нибудь из того, чего у меня нет, ведь я вполне удовлетворен тем, что у меня есть.

– Вы боитесь смерти? – взглянул ему в глаза Арамис с легким беспокойством.

– Да, – ответил с улыбкой молодой человек.

Арамис почувствовал холод этой улыбки и содрогнулся.

– О, раз вы испытываете страх перед смертью, значит, вы знаете больше, чем говорите.

– Но вы, – произнес в ответ узник, – вы, который заставили меня вызвать вас и, после того как я это сделал, приходите с обещанием раскрыть предо мною целые миры тайн, – почему ж вы молчите, тогда как говорю я один? И поскольку мы оба надели на себя маски, давайте либо оба останемся в них, либо оба их сбросим.

Арамис почувствовал силу и справедливость этого рассуждения а подумал: «Я имею дело с человеком незаурядным».

– Есть ли у вас честолюбие? – обратился он к узнику, не подготовив его к этому внезапному скачку мысли.

– Что называется честолюбием?

– Эго чувство, заставляющее человека желать большего, чем то, что у него есть.

– Я говорил, сударь, что я доволен, но очень может быть, что я ошибаюсь. Я не знаю, что именно является честолюбием, но возможно, что оно есть у меня. Разъясните мне это, я охотно послушаю вас.

– Честолюбец, – сказал Арамис, – это тот, кто жаждет возвыситься над своей судьбой.

– Я нисколько не жажду возвыситься над моей судьбой, – уверенно заявил молодой человек, и эта уверенность еще раз привела в содроганье прелата.

Юноша замолчал. Но по его горящим глазам, по морщинам, появившимся на его лбу, и сосредоточенной позе было видно, что он ожидал всего чего угодно, но меньше всего молчания. Арамис прервал это молчание.

– При первом нашем свидании вы мне лгали, – упрекнул его Арамис.

– Лгал! – вскричал молодой человек, вскакивая с кровати с таким выражением в голосе и с таким огнем гнева в глазах, что Арамис невольно попятился.

– Я хотел сказать, – проговорил Арамис с поклоном, – что вы скрыли от меня некоторые обстоятельства вашего детства.

– Тайны человека принадлежат ему одному, а не первому встречному, сударь.

– Это правда, – сказал Арамис, кланяясь еще ниже, чем в первый раз, это правда, простите меня; но неужели и сегодня я для вас все еще первый встречный? Умоляю вас, ответьте мне, монсеньер!

Этот титул слегка смутил узника, но он, видимо, не удивился, что к нему обратились, назвав его монсеньером.

– Я вас не знаю, сударь, – отвечал он.

– О! Если бы я посмел, я приложился бы к вашей руке и поцеловал бы ее.

Молодой человек сделал движение как бы с тем, чтобы протянуть Арамису руку, но молния, сверкнувшая в его взгляде, тотчас же погасла, и он отдернул назад свою холодную руку.

– Целовать руку узника! – воскликнул он, покачав головой. – Зачем?