Виконт де Бражелон или Десять лет спустя (3 тома) Ил. Ж.Боже - Дюма Александр - Страница 381

– Превосходно! – воскликнул со смехом Фуке.

– Ну а дальше? – поторопил Лафонтен, заинтересовавшийся больше баснею, чем вытекающей из нее моралью.

– Черепаха продала панцирь и осталась нагой. Голодный орел увидел ее, ударом клюва убил и сожрал.

– А мораль? – спросил Конрар.

– Мораль состоит в том, что господину Фуке не следует расставаться со своей прокурорской мантией.

Лафонтен принял эту мораль всерьез и возразил своему собеседнику:

– Но вы забыли Эсхила.

– Что вы хотите сказать?

– Эсхила Плешивого, как его называли.

– Что же из этого следует?

– Эсхила, череп которого показался орлу, парящему в высоте, – кто знает, быть может, это был тот самый орел, о котором вы говорили, большому любителю черепах, самым обыкновенным камнем, и он бросил на него черепаху, укрывшуюся под своим панцирем.

– Господи боже! Конечно, Лафонтен прав, – сказал в раздумье Фуке. Всякий орел, если он захочет съесть черепаху, легко сумеет разбить ее панцирь, и, воистину, счастливы те черепахи, за покрышку которых какой-нибудь уж готов заплатить полтора миллиона. Пусть мне дадут такого ужа, столь же щедрого, как в басне, рассказанной Пелисоном, и я отдам ему панцирь.

– Rara avis in terris34 , – вздохнул Конрар.

– Птица, подобная черному лебедю, разве не так? – ухмыльнулся Лафонтен. – Совершенно черная и очень редкая птица. Ну что же, я обнаружил ее.

– Вы нашли покупателя на должность генерального прокурора? – воскликнул Фуке.

– Да, сударь, нашел.

– Но господин суперинтендант ни разу не говорил, что намерен продать ее, – возразил Пелисон.

– Простите, но вы сами говорили об этом, – сказал Конрар.

– И я свидетель, – добавил Гурвиль.

– Хорошие разговоры, однако, он ведет обо мне! Но кто же ваш покупатель, отвечайте-ка, Лафонтен? – спросил Фуке.

– Совсем черная птица, советник парламента, славный малый… Ванель.

– Ванель! – воскликнул Фуке. – Ванель! Муж…

– Вот именно, сударь… ее собственный муж.

– Бедняга, – сказал Фуке, заинтересованный сообщением Лафонтена, значит, он мечтает о должности генерального прокурора?

– Он мечтает быть всем, чем являетесь вы, и делать то же, что делали вы, – вставил Гурвиль.

– Это очень забавно, расскажите-ка подробнее, Лафонтен.

– Дело обстоит очень просто. Время от времени мы видимся с ним. Вот и сегодня я встретил его на площади у Бастилии; он прогуливался там в то самое время, когда я собирался нанять экипаж, чтобы ехать сюда.

– Он, конечно, подстерегал жену, – прервал Лафонтена Лоре.

– О нет, что вы! – без стеснения возразил Фуке. – Он не ревнив.

– И вот он подходит ко мне, обнимает меня, ведет в кабачок Имаж-сен-Фиакр и начинает рассказывать про свои горести.

– У него, стало быть, горести?

– Да, его супруга прививает ему честолюбие. Ему говорили о какой-то парламентской должности, о том, что было произнесено имя господина Фуке, и вот с этого самого часа госпожа Ванель только и делает, что мечтает стать генеральною прокуроршей, и всякую ночь, когда она не видит себя во сне таковою, она прямо умирает от тоски.

– Черт возьми!

– Бедная женщина, – произнес Фуке.

– Подождите. Конрар утверждает, что я не умею вести дела, но вы сами увидите, как я вел себя в этом случае. «Знаете ли вы, – говорю я Ванелю, – что это очень дорого стоит, такая должность, как у господина Фуке?» «Ну а сколько же, например?» – спрашивает Ванель. «Господин Фуке не продал ее за миллион семьсот тысяч ливров, которые ему предлагали». – «Моя жена, – отвечает Ванель, – оценивала ее приблизительно в миллион четыреста тысяч». – «Наличными?» – «Да, наличными: она только что продала поместье в Гиени и получила за него деньги».

– Это недурной куш, если захватить его сразу, – поучительно заметил аббат Фуке, который до этих пор не проронил ни одного слова.

– Бедная госпожа Ванель, – прошептал Фуке.

Пелисон пожал плечами и сказал Фуке на ухо:

– Демон?

– Вот именно… И было бы очень забавно деньгами этого демона исправить зло, которое причинил себе ангел ради меня.

Пелисон удивленно посмотрел на Фуке, мысли которого направились теперь совсем по другому руслу.

– Так что же, – спросил Лафонтен, – как обстоит дело с моими переговорами?

– Замечательно, мой милый поэт.

– Все это так, но нередко человек хвастает, будто готов купить лошадь, а на поверку у него не оказывается денег, чтобы заплатить за уздечку, – заметил Гурвиль.

– Ванель, пожалуй, откажется, если мы поймаем его на слове, – вставил аббат Фуке.

– Вам приходят в голову подобные мысли лишь потому, что вы не знаете развязки моей истории, – снова начал Лафонтен.

– А, есть и развязка? Что же вы тянете? – воскликнул Гурвиль.

– Semper ad adventum35 «(Гораций. Наука поэзии, 148), что означает: всегда торопится к развязке. Ad adventum значит: к приходу.||~~, не так ли? – сказал Фуке тоном вельможи, который позволяет себе искажать цитаты.

Латинисты зааплодировали.

– А развязка моя, – вскричал Лафонтен, – заключается в том, что этот упрямец Ванель, узнав, что мой путь лежит в Сен-Манде, умолил меня прихватить его вместе с собой.

– О, о!

– И устроить ему, если возможно, свидание с монсеньером. Он сейчас дожидается на лужайке Бель-Эр.

– Словно жук.

– Вы говорите это, Гурвиль, имея в виду его усики. Ах вы, злостный насмешник!

– Господин Фуке, ваше слово!

– Мое слово? По-моему, не подобает, чтобы муж госпожи Ванель простудился у меня на пороге; пошлите за ним, Лафонтен, раз вы знаете, где он находится.

– Я сам отправлюсь за ним.

– И я с вами, – заявил аббат Фуке, – и понесу мешки с золотом.

– Прошу без шуток, – строго сказал Фуке. – Дело серьезное, если тут и впрямь есть настоящее дело. Но прежде всего давайте будем гостеприимны.

Попросите от моего имени извинения у этого милого человека и передайте ему, что я весьма огорчен, заставив его дожидаться, но ведь я не знал о его приезде.

Лафонтен побежал за Ванелем. За ним поспешил Гурвиль, и это оказалось весьма кстати, так как поэт, отдавшись своим вычислениям, сбился с пути и направился было к Сен-Мару.