Виконт де Бражелон или Десять лет спустя (3 тома) Ил. Ж.Боже - Дюма Александр - Страница 345

– Клянусь, – сказал король, – что с ее губ ни разу не сорвалось недоброго слова; клянусь, что даже при виде моего гнева она умоляла меня никому не мстить; клянусь, что у вас нет более преданного и почтительного друга, чем она.

– Друга? – произнесла принцесса с выражением величайшего презрения.

– Берегитесь, принцесса, – остановил ее король, – вы забываете о моем отношении к Лавальер; с этого момента все уравнивается. Мадемуазель де Лавальер будет тем, чем я захочу ее сделать, и завтра же, если мне вздумается, она взойдет на трон.

– Все же она не рождена на нем; вы можете устроить ее будущее, но не властны изменить ее прошлое.

– Принцесса, я был с вами очень сдержан и очень вежлив. Не заставляйте меня вспомнить, что я король.

– Государь, вы мне сказали это уже два раза. И я имела честь ответить вам, что я – в вашей власти.

– В таком случае согласны вы оказать мне любезность и снова взять к себе мадемуазель де Лавальер?

– Зачем, государь? Ведь у вас есть трон, который вы можете ей дать. Я слишком ничтожна, чтобы покровительствовать такой могущественной особе.

– Довольно злобы и презрения! Окажите мне милость ради меня.

– Никогда!

– Вы принуждаете меня начать войну в собственной семье?

– У меня тоже есть семья, и я найду у нее приют.

– Что это – угроза? Вы забылись до такой степени? Неужели вы думаете, что, если дело дойдет до разрыва, ваши родственники окажут вам поддержку?

– Надеюсь, государь, что вы не принудите меня к поступкам, которые были бы недостойны моего положения.

– Я надеялся, что вы вспомните нашу дружбу и будете обращаться со мной, как с братом.

Принцесса на мгновение задумалась.

– Я не думала, что я поступаю не по-родственному, отказываясь совершить несправедливость.

– Несправедливость?

– Ах, государь, если я открою всем поведение Лавальер, если узнают королевы…

– Полно, полно, Генриетта, не заглушайте голоса сердца; вспомните, что вы меня любили, вспомните, что человеческое сердце должно быть так же милосердно, как и сердце всевышнего. Не будьте безжалостны и непреклонны, простите Лавальер.

– Не могу. Она меня оскорбила.

– Но ради меня, ради меня!

– Государь, я сделаю для вас все, кроме этого.

– Вы повергаете меня в отчаяние… Вы побуждаете меня обратиться к последнему средству слабых людей: к гневу и мести.

– Государь, я – побуждаю вас обратиться к разуму.

– К разуму?.. Сестра, я потерял его.

– Государь, ради бога!

– Сжальтесь, сестра, в первый раз в жизни я умоляю; вы – моя последняя надежда.

– Государь, вы плачете?

– Да, от бешенства, от унижения. Быть вынужденным опуститься до просьб мне – королю! Всю жизнь я буду проклинать это мгновение. В одну секунду вы причинили мне больше зла, чем его можно вообразить в самые мрачные минуты жизни.

И король дал волю своим слезам, которые были действительно слезами гнева и стыда. Принцесса была не то что тронута – самые чуткие женщины не чувствуют сострадания к мукам гордости, но она испугалась, как бы эти слезы не унесли из сердца короля всякую человечность.

– Приказывайте, государь! – поклонилась она. – Если вы предпочитаете мое унижение вашему, хотя мое будет известно всем, а ваше видела только я, – я готова повиноваться.

– Нет, нет, Генриетта! – воскликнул Людовик в порыве благодарности. Вы уступите просьбе брата!

– Я повинуюсь, – значит, у меня нет больше брата!

– Хотите в благодарность все мое королевство?

– Как вы любите, когда любите!

Людовик не отвечал. Взяв руку принцессы, он покрывал ее поцелуями.

– Итак, – сказал он, – вы примете эту бедную девушку, вы простите ее, вы признаете ее кротость, правоту ее сердца?

– Я буду ее держать у себя в доме.

– Нет, вы вернете ей вашу дружбу, дорогая сестра.

– Я ее никогда не любила.

– Ну так из любви ко мне вы будете обращаться с пей ласково, не правда ли, Генриетта?

– Хорошо, я буду обращаться с ней, как с вашей возлюбленной.

Король встал. Этими некстати сорвавшимися словами принцесса уничтожила всю заслугу своего самопожертвования. Король больше ничем не был ей обязан.

Уязвленный, смертельно обиженный, он отвечал:

– Благодарю, принцесса. Я буду вечно помнить оказанную вами милость.

И он простился с ней подчеркнуто церемонным поклоном.

Проходя мимо зеркала, он увидел, что глаза у него покраснели, и гневно топнул ногой. Но было поздно: Маликорн и д'Артаньян, стоявшие у дверей, успели заметить заплаканные глаза.

«Король плакал», – подумал Маликорн.

Д'Артаньян почтительно подошел к Людовику.

– Государь, – прошептал он, – вам следует вернуться к себе по маленькой лестнице.

– Почему?

– Потому что у вас на лице остались следы дорожной пыли. Идите, государь, идите. «Гм, гм! – подумал он, когда король послушался его, как ребенок. – Горе тому, кто доведет до слез женщину, которая могла так расстроить короля».

Принцесса не была злой; она была только вспыльчива. Король не был безрассуден; он был только влюблен. Едва лишь они заключили что-то вроде договора, восстанавливавшего Лавальер в правах, как оба постарались извлечь из него выгоду.

Король хотел видеть Лавальер каждую минуту. Принцесса, досадовавшая на короля после разыгравшейся между ними сцены, не желала допускать этого. Поэтому она создавала затруднения на каждом шагу короля.

Действительно, чтобы встречаться с любовницей, королю приходилось ухаживать за невесткой. На этом была построена вся политика принцессы.

Она выбрала себе в компаньонки Монтале, и, приходя к принцессе, король всегда оказывался в окружении дам. От него не отходили ни на шаг. Разговоры принцессы были верхом остроумия и изящества.

Монтале неизменно сопровождала принцессу. Скоро король совсем перестал выносить ее. Монтале только этого и ждала. Тотчас она пустила в ход Маликорна; воспользовавшись каким-то предлогом, молодой человек сказал королю, что при дворе есть одна очень несчастная женщина. Король спросил, кто эта женщина. Маликорн отвечал: мадемуазель де Монтале. На это король заявил, что он рад несчастью той особы, которая делает несчастными других.