Англо-Бурская война (1899–1902) - Дойл Артур Игнатиус Конан - Страница 84

Выработав линию, Буллер принялся за решение задачи неторопливым, осмотрительным, но настойчивым образом. Невозможно, однако, отрицать, что его настойчивость в значительной степени обусловливалась жесткими пожеланиями Робертса и солдатской стойкостью Уайта, который отказывался принять предложение капитуляции. Давайте допустим, что перед Буллером стояла самая сложная задача этой войны, и он ее разрешил. Этого простого признания достаточно, чтобы смягчить критические замечания. Однако удивительно, что в своих действиях он проявил качества, обычно ему не свойственные, и не проявил как раз те, что считались для него характерными. Он выступил на дело с репутацией честного солдата Джона Булля, который потерпит поражение или нанесет его, но будет упорно идти вперед без всяких колебаний. Он никогда не обнаруживал особого стратегического дара. Однако по сути дела, отказ от дальнейших попыток в Коленсо, переправа для действий на Спион-Копе, отвод оказавшейся в рискованном положении армии, форсирование на Вааль-Кранц с умелым ложным ударом по Бракфонтейну, завершающие операции и особенно полная перемена фронта после третьего дня боев на Питерсе – стратегические шаги, серьезно продуманные и великолепно осуществленные. С другой стороны, задержки в продвижении вперед и нежелание идти на риск или нести большие потери даже в случае временного поражения являлись характерными чертами его командования. Боевые действия на Вааль-Кранце особенно сложно защищать от обвинений в чрезмерной неторопливости и вялости. Этот «свинцовый боец», как его прежде называли, оказался исключительно щепетильным в отношении жизней своих солдат – само по себе прекрасное качество, однако существуют ситуации, когда сберечь их сегодня – означает подвергнуть дополнительному риску завтра. Победа была у него в руках, но в этот самый момент он проявлял дискредитирующие его качества. Имея две кавалерийские бригады, он не бросил их на преследование отступающих буров, с их орудиями и бесконечными вереницами повозок. Правда, он мог понести тяжелые потери, но правда и то, что успех мог положить конец бурскому вторжению в Наталь и жизни наших бойцов были бы потрачены не зря. Если кавалерию нельзя использовать в преследовании отступающего врага, обремененного огромным обозом, то ее дни, действительно, прошли.

Снятие осады Ледисмита взволновало народы Империи как никакое другое событие (разве что, возможно, последующее освобождение Мафекинга) на памяти нашего поколения. Даже благоразумный, хладнокровный Лондон на сей раз трепетал от счастья. Мужчины, женщины и дети, богатые и бедные, дворянин и дворник слились во всеобщей радости. Мысль о нашем гарнизоне, его лишениях, нашей неспособности помочь, об их и нашем унижении долгие месяцы угнетала души. Она давила на нас до такой степени, что, постоянно держа ее в голове, мы не могли говорить о ней вслух – так было больно. А теперь, в одно мгновение, камень снят. Взрыв ликования не был празднованием победы над отважными бурами. Это был праздник нашего собственного избавления от унижения, радость сознания, что кровь наших сыновей была пролита не зря, что самый черный день позади и вдали уже пробивается свет мира. Именно поэтому в то мартовское утро в Лондоне звонили праздничные колокола и именно поэтому им вторили колокола в каждом городе и в каждой деревушке, под тропическим солнцем и в арктических снегах – везде, где реет флаг Британии.