Страницы любви Мани Поливановой - Устинова Татьяна - Страница 18

– Что?..

– Да ничего!

Раздражение. Он слышал только раздражение, как будто сгустившееся в некую туманность и надвигавшееся на него.

– Почему, почему вокруг тебя все время… помойка?! Нет, ну это невозможно! Зачем ты опять нарвал бумаги?!

– Я?..

– Ты, ты!.. – Резкими, сердитыми движениями Даша сгребла со стола кучу изорванных салфеток и сунула ему под нос. Он посмотрел на салфетки – белый ком в изящной женской ладони, ногти похожи на розовый миндаль – и закрыл глаза, пытаясь спастись. – И чашки! Ты что, пил сразу из трех?! Я устала за тобой убирать, мне надоели твои помойки!

– Не убирай! – предложил он, не открывая глаз.

– Я не желаю жить в помойке! А у тебя она кругом! Ты из нее не вылезаешь. У тебя даже в голове помойка! И ты никак не можешь в ней разобраться.

– Я стараюсь.

– Я вижу, как ты стараешься! Ты сколько времени без работы просидел?! И палец о палец не ударил! Картошку бы пошел копать, что ли!.. Ну, нет, как же мы можем картошку! У нас высокие идеалы, а на остальное нам наплевать! Смилостивились добрые люди, пристроили хоть куда-то, спасибо им за это! – Она отвесила земной поклон, видимо, тем самым «добрым людям», которые «смилостивились» над ним. – А сам-то?! Сам-то ты кто?!

У Алекса тяжело бухало сердце, разгонялось, набирало обороты, поднималось все выше к горлу, и змеи у него внутри застыли в охотничьем предвкушении, подняли головы, приготовились – жертва слабеет и вот-вот ослабнет совсем.

– Ты никто, понимаешь?! А тебе, между прочим, тридцать восемь лет! Ты ничего не можешь, ничего! Ты даже позвонить не можешь, хотя знаешь прекрасно, что я волнуюсь! Меня в следующий раз «Скорая» увезет, а ты и не заметишь! Почему ты себе позволяешь так обращаться с людьми?! Кто ты такой?!

– Никто, – выговорил Алекс. Это слово далось ему с трудом. Змеи дрогнули и замерли, приготовились атаковать.

– Вот именно! А ведешь себя как принц датский! Тебе на всех наплевать, ты ничего не ценишь! Я ухаживаю за тобой, ухаживаю!.. Я-то, в отличие от тебя, работаю все время! Каждый божий день! – Она постучала по столу розовым миндальным ногтем. – А ты даже посуду за собой убрать не способен! Ты отвратительный, избалованный, мерзкий ребенок! И никогда не вырастешь, потому что тебе удобно сидеть на моей шее! Ловко устроился! Ты меня извел, совсем, совсем!.. Салфеток нарвал! Сто раз просила – не рви ты их, или тогда покупай сам! Иди и покупай! Но ты и на это не способен!

Она сгребла со стола его бумаги, записки, блокноты, швырнула в мусорное ведро и заплакала.

Змеи ненависти молниеносно ринулись вперед, впились, – стало больно и нечем дышать, и руки затряслись постыдной мелкой потной дрожью.

– У тебя все время проблемы! Бесконечно, постоянно! – рыдала Даша. – Ты на улицу не можешь выйти! Ты сразу попадаешь под дождь, а потом у тебя температура сорок, и я тебе должна таблетки таскать! Больше не могу, не хочу!

– И не надо.

– Что?!

Он смотрел мимо.

…Ты все знал заранее, да?.. Собственно говоря, именно этого ты и добивался! Все началось не сию секунду, не сегодня и не вчера, и салфетки тут ни при чем. Ничего не выйдет – ты понимал это совершенно отчетливо, но… трусил, тянул, мямлил.

Не жалел. Не разговаривал. Не пускал ее в свою жизнь, огораживал территорию красными флажками.

Ты сам во всем виноват. Ты один. Даже точку не можешь поставить. И эту свою работу ты переложил на нее!.. Потому что тебе так удобно, и ты вроде бы ни в чем не виноват!..

Он молчал, и Даша знала, что он может так промолчать час или до завтра. Слезы капали, и она поискала, чем бы их вытереть. Вытереть было нечем, салфеток не осталось, и она вытащила из ящика кухонное полотенце, пахнувшее жареным луком.

Они все еще были рядом – только протянуть руку, дотронуться, принять, простить. И оба знали, что так далеко, как нынче, они не были никогда, и руку не протянуть, и дотронуться уже невозможно.

Никто не спасет.

Да и спасать нечего.

Даша еще немного поплакала, а потом перестала. Огляделась вокруг, будто удивившись, как она сюда попала.

– Ты будешь ужинать, Алекс?

Он покачал головой.

– Все ясно, – заявила она определенным голосом, и тут он вдруг посмотрел на нее.

И улыбнулся.

– Ну и слава богу. Я рад, что тебе… все ясно.

Она швырнула полотенце в раковину и стремительно вышла из кухни.

Он еще посидел, потом медленно, как старик, поднялся, раскопал на полке какое-то пойло, хлебнул и вытаращил глаза.

Предполагалось, что пойло – некая водочная настойка, а оказалось, сироп от кашля. Даже выпить с горя у него не получилось, куда там!..

Ты никто. Ты ничего не можешь.

Змеи терзали и рвали его изнутри, и он знал, что за дело!..

Дело. Дело.

У меня же есть дело, и пока я не доведу его до конца, я не дам им себя сожрать. Пока не дам, а там посмотрим. Сейчас самое главное не думать, не разрешать себе, не отпускать себя! Делать хоть что-то.

Сверяясь с цифрами в записной книжке, выуженной из мусорного ведра, Алекс набрал номер.

В трубке пискляво прогудело. Он вытащил из раковины полотенце и вытер потную ладонь. Прогудело еще, и, переложив телефон, он вытер вторую. От рук сразу же запахло луком.

– Алло, да! – нетерпеливо сказал в трубке Владимир Береговой. Почему-то Алекс был к этому не готов.

– Здравствуйте, моя фамилия Шан-Гирей.

– Вы кто?!

Алекс стиснул зубы.

– Я новый сотрудник вашего издательства, и мне нужно с вами…

– Я больше не работаю в издательстве! И вас я не знаю.

– Тем не менее мне хотелось бы поговорить.

– О чем?! О Митрофановой?! – Береговой завелся с полоборота. – Это она вам велела со мной… побеседовать?!

– Владимир, меня никто ни о чем не просил. Давайте договоримся…

– Я не желаю договариваться с Митрофановой! – заорал Береговой. – Это она во всем виновата! И я это докажу! Она врет! Она только врет и гадит! Она… она сука, ясно вам?! Так ей и передайте! Я ее ненавижу! И если я… если я ее встречу, убью!.. К чертовой матери!..

Короткие гудки, и Алекс аккуратно положил опустевшую трубку на край стола.

…«Я убью ее, если увижу!»

Дурак, мальчишка, что ты знаешь о ненависти?! Которая пожирает изнутри, которая с тобой, даже когда ты спишь, ежесекундно готова к атаке?..

Алекс постоял, раздумывая, – ни звука не доносилось из глубины квартиры, – сунул ноги в мокрые ботинки, прихватил куртку и тихо прикрыл за собой дверь.

Он знал, что, когда вернется, в его доме никого не будет.

Он останется один. Как всегда.

Писательница Поливанова лихо заехала колесом на бордюр – машину сильно тряхнуло, и в багажнике звякнули бутылки.

– Вот черт возьми, – беспечно сказала она сама себе и так же лихо сдала назад. Бутылки уже не звякнули, а грохнули.

Огромная черная собака, бегавшая в отдалении, приостановилась и посмотрела с подозрительным неудовольствием.

Водила машину Поливанова очень плохо и даже немного этим гордилась.

Пыхтя, она выбралась под дождь и угодила прямиком в лужу. Она то и дело попадала в лужи и падала на ровном месте.

– Вот черт возьми!..

Высоко, как цапля, задирая ноги, Поливанова обошла машину и нырнула в багажник. Бутылки все раскатились по углам, «кура-гриль» ускакала под огнетушитель, батон завалился под подушку. Маня Поливанова всегда возила с собой плед и думку – вдруг захочется соснуть в дороге!..

Хорошо хоть «главное» – корзиночку свежей клубники – догадалась поставить на сиденье, а не пихать в багажник. Получилось бы сейчас озерцо клубничного конфитюра!..

Какое дикое слово – конфитюр. Куда б его вставить, только так, чтоб оно означало вовсе не то, что означает на самом деле?..

– Прикинь, какой конфитюр, – собирая в пакет бутылки, Маня Поливанова попробовала слово на вкус. – Да это ж полный конфитюр!..

Какое-то движение вдруг почудилось ей за спиной, и она резко подалась из багажника, выпрямилась во весь гренадерский рост и прищурилась. Дождь моросил, попадал на очки, и видела она плохо.