"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Ежов Михаил - Страница 362

— Так я прямо сейчас тогда и пойду. Вот фотоаппарат возьму — и догуляю до четвертой школы. Поймаю кого-то после уроков.

— Ну хочешь — иди сейчас… Трудоголик.

Да-а-а, трудоголик. Это вы все тут бездельники. Но вслух этого не сказал — я ведь хороший, воспитанный мальчик, который каждое утро делает зарядку… Ладно, не утро, а вечер, и не зарядку, а тренировку со штангой и гантелями. Но всё равно — Джимми Хокинс бы одобрил.

Что меня поразило в нынешних школьниках — они действительно были уверены в своем будущем. У них не возникало вопросов — что будет дальше? Спокойствие за завтрашний день наделяло их рассудительностью, возможностью планировать, строить свою жизнь! Им не нужно было держать нос по ветру и думать, какая профессия на рынке труда нынче более востребована? Престижна — да. Нравится — конечно. Родители посоветовали — тоже аргумент. Но что бы ни выбрал себе выпускник — он точно знал, что страна о нем позаботится! Работа, жилье, зарплата, возможность отдохнуть в санатории и съездить на море — будь ты учителем, водителем или строителем.

Безработица? Какая безработица? В Дубровице чуть ли не на каждом столбу, на каждой проходной любого предприятия висели громадные объявления о том, что на такой и такой завод, в организацию, контору требуются специалисты — список прилагается. Нефтяники, металлурги, деревообработчики, воспитатели, медики — нужны были все!

В нашем районном городишке имелся ветеринарный техникум, педучилище, ПТУ завода «РИТМ» (там электронику для ракет собирали), и еще одно ПТУ — в Озерщине, аграрно-технической направленности, там учили на сварщиков, трактористов, автослесарей и Бог знает на кого еще. Всё — бесплатно и с гарантированным трудоустройством. Большая часть из них сохранилась и функционировала в двадцать первом веке, мимикрировав под колледжи и лицеи, но бешеным спросом они не пользовались, считаясь заведениями второсортными, среднего уровня.

А вот местные ребята вовсе не стеснялись признаться — хочу быть сварщиком, потом по вербовке — на великие стройки Севера, или — на БАМ, или еще куда… Нет, и амбиций тут хватало — одна симпатичная смугленькая девочка-выпускница, стройная, с мечтательным выражением лица, вдруг призналась:

— Попробую поступать в Московский Государственный университет имени Ломоносова.

— Достойно! — сказал я, пряча внутреннюю улыбку. — А на какой факультет?

— Психология.

— Отлично! У вас всё обязательно получится, я вам обещаю.

Девочка-девушка как-то по-доброму улыбнулась и кивнула. Она точно поступит, я и вправду это знал. И девочку эту знал лучше, чем кого угодно в мире. Она умела и любила учиться, шла на золотую медаль и вообще — именно там, в Москве, через три года встретила моего отца, и вышла за него замуж, и дождалась из армии и вместе они колесили по всему Союзу и приехали сюда, чтобы родился я, грешный. Но это — лирика. Факт был в том, что из Дубровицы обычная девчушка поступила в МГУ, без репетиторов, протекции, блата, взяток и всего такого прочего.

Мне дорогого стоило не ляпнуть что-нибудь еще — ужас перед эффектом бабочки и катастрофой пространственно-временного континуума превозмог призрачный шанс как-то улучшить жизнь мамы с папой или бабушки с дедушкой. Я и раньше старался держаться от них подальше, но теперь вот — судьба свела… Поэтому нужно было быть осторожным. А ну, как мои родители не встретятся и не полюбят друг друга — и меня тутошнего разорвет на много маленьких медвежат?

Пока шел от четвертой школы, к берегу реки Днепр — меня малость потряхивало. Ну да, пообщаться с семнадцатилетней мамулей — стресс неслабый! Интересно, что ее матушка скажет, когда увидит дочу в газете? Бабушка у меня была ого-го! Заря коммунизма!

Пытаясь отвлечься от мыслей о родне, вроде как оставшейся сорок лет спустя, а вроде — живущей тут, под боком, я вытянул из кармана свою покупку: диктофон. Федос не подвел. Где он достал такой приличный микрокассетный «Sony» М101 — я не знал и знать не хотел. Это была настоящая вундервафля в мире звукозаписывающей техники, а прилагающиеся к нему десяток кассеток могли просто свести с ума любого журналюгу. Но и деньжищи он с меня содрал такие, что… До сих пор вспоминать жутко.

В век смартфонов мы почти перестали с собой носить даже карманные цифровые диктофончики, и тут, столкнувшись с необходимостью фиксировать всё в блокноте, я откровенно страдал. На редакцию был ОДИН диктофон, просто гигантских размеров, с внешним микрофоном и чудовищным качеством записи — и его брали на важные интервью со всякими партийными и советскими небожителями. Так что да — я сильно раскошелился, потратив сбережения, но жизнь себе облегчил. В моей маленькой карманной прелести имелся и разъем для наушника, и батарейки для нее нужны были самые обычные, пальчиковые… Честно говоря, заказывая Федосу портативный диктофон, я был готов даже смириться с такой хреновиной в сумке на ремне, как в редакции, но он превзошел сам себя… Хотя от воспоминаний про цену до сих пор появлялась оскомина на зубах.

Набережная и берег Днепра отличались от того, что я помнил кардинально. Благоустроенная ее часть была гораздо меньше, за обрывами никто и не думал ухаживать, разве что ласточки-береговушки, которые носились туда-сюда над водой, то пропадая, то появляясь из своих норок. Зато — у причала виднелся пришвартованный теплоход, гудел моторами земснаряд посредине фарватера, углубляя дно после весеннего паводка. Река была широкой, полноводной — влияние глобального потепления и мелиорации еще не сказало свое веское слово в пользу обмеления полесских речушек, питающих легендарный Борисфен-Славутич.

Рустам Гахраманов, старший спасатель-водолаз, как раз занимался починкой гидрокостюма.

— А! Газета! Привет труженикам пера! — сказал он и взмахнул каким-то диковинным инструментом.

— Салют владыкам водной стихии! — в тон ему откликнулся я.

Память Геры выдала: с Рустамом они приятельствовали, вместе участвовали в соревнованиях по триатлону и, кажется, даже кого-то били в свое время.

— Тонут, — с места в карьер начал Гахраманов, почесав свои черные соболиные брови. — Напьются — и тонут! Особенно по пятницам. Как солнышко выглянуло — сразу все на берег, да с бутылочкой… А еще — на лодках переворачиваются. Вообще, запретил бы к черту лодки, пока вода не сойдет.

— Запретят, не переживай. Запретить вообще — дело нехитрое.

— Напиши — дубровицкие водолазы заявляют решительный протест пьянству на берегах Днепра, ибо трудно и противно вытаскивать разбухшие тела с выеденными раками глазами. Даже — отвратительно. Особенно — в районе метизного и ПДО. Там сплошные корчи на дне! Течение их туда несет, и на излучине в корчах они и цепляются…

— А напишу! — кивнул я. — Если тебя начальство не заругает.

— Не заругает. Я нынче сам себе начальство, пару историй таких могу рассказать, что волосы дыбом! А цифры мы давать не будем, чтобы статистику не портить. Тонут страшно!

— Слушай, Руст, а вот с корчами этими — много их там? — я-то знал, что очень, очень много. На миллионы долларов, если по меркам девяностых.

— Всё дно усеяно, Гера. В несколько слоев. Это с дубрав каждое половодье уносит стволы деревьев, и не чистили там реку никогда. Тысячи и тысячи лет!

Дубровица так и получила свое название — от вековых дубовых лесов, окружающих город. Днепр подмывал песчаные берега, русло менялось, стволы деревьев путешествовали вниз по течению — ровно до мыса, излучины, на которой стоял заводской район. Там твердая порода становилась непреодолимой преградой для реки, давая свободу вешним водам только в сторону заливных лугов и защищая город от наводнений. Это было даже странно — почему никому ни разу за десятки лет не пришло в голову сложить два и два — дубравы, излучина, мореный дуб, сумасшедшие деньги. Только братки в девяностые и сообразили на этом заработать! Кустарным способом, с помощью вот этих же самых водолазов, трактора и чисто конкретной матери срубили кучу бабла, вывозя за рубеж ценнейшую древесину.