Истории медсестры. Смелость заботиться - Уотсон Кристи - Страница 42

– Да, я тот еще красавчик, – отвечает он.

Он смотрит на свои пальцы и улыбается. Затем берет мою руку и кладет на нее свою, ладонь к ладони.

– У тебя смехотворно короткие пальцы, – говорит он.

– Когда ты был маленьким, ты называл их колбасками, – говорю я, и мы почему-то смеемся.

И я держу его за руку, теплую, с длинными пальцами. Затем смотрю на его загипнотизированное лицо и понимаю кое-что важное. Я всегда буду держать его за руку, куда бы нас не завела жизнь. Это моя привилегия. Все не всегда будет правильно. И никогда не будет идеально. Усыновленный ребенок никогда не будет принадлежать вам полностью. Не совсем. Но это не имеет значения, ведь я-то принадлежу ему навеки.

Послесловие

Я снова иду по мосту. Позади меня пустое здание парламента. Передо мной больница, переполненная тяжелобольными и умирающими людьми. Ни семей, ни родственников. На мосту нет ни машин, ни людей, нет даже бездомных. Интересно, куда они ушли? Возможно, умерли. Я закрываю глаза на долю секунды и вижу приходскую медсестру Рэйчел, такую же мать-одиночку, как и я, бродящую по улицам ночью в свои выходные в поисках бездомных, которым она могла бы помочь: накормить супом, принести одеяло, оказать первую медицинскую помощь. Я представляю ее сидящей рядом с кем-то сломленным, одиноким и уязвимым, кем-то трудным и злым, и, возможно, даже жестоким. Я вижу, как она тянется за рукой этого человека. Когда открываю глаза, смотрю на воду, уже не такую грязную, снова поменявшую цвет с серо-зеленого на синий, как глаза моего отца меняли цвет в зависимости от освещения или его настроения, как он настаивал.

Этот мост повидал многое. Террористическая атака в марте 2017 года, когда медсестры и врачи спасли столько жизней, сколько смогли. Бригады медсестер, врачей и медицинских работников страдают от стресса, посттравматического стрессового расстройства, выгорания, инфекций, терроризма.

Я думаю об Имонне, о фотографии на его столе, его семье, которая нуждается в нем. Я представляю их сейчас. Они ждут его и знают, что он вернется домой другим, со своими привидениями. Так может случиться со всеми нами, где бы мы не работали. Я думаю о его жене, которая скучает по нему, и представляю улыбку, которую она, без сомнения, изобразит на своем лице. О ее храбрости. Выдержке семей медсестер.

Глядя на реку, я слышу голос Джесс из Королевского института медсестер Шотландии. Голос Джесс придает мне больше всего сил. Он заставляет меня смеяться, даже когда совсем не весело. Сейчас в ее юморе есть прорехи, тьма пробивается даже через ее силу. У ее мужа рак. Завтра ему предстоит сложная операция, а она останется работать на передовой, в полицейских изоляторах. Им придется ненадолго расстаться в это худшее время в их жизни. Я спрашиваю, рассмотрят ли они возможность отложить операцию, так как риск того, что он заразится COVID-19, крайне высок. Она отвечает, что они думали об этом. Но, как и я, она знает, что это может продолжаться год или даже несколько лет. Здравоохранение может никогда не наверстать упущенное и восстановиться. Она, как и я, знает, что год для онкобольного – это очень долгий срок. В то время, как вирус распространяется по нашему миру, рак распространяется по телу ее мужа.

– Мы пойдем на риск, – говорит она. Голос снова стал сильным, как для мужа, так и для себя самой. – Потому что он мне еще пока нравится.

Сначала я иду медленно, размышляя, пытаясь чему-нибудь научиться у этих людей. Я так беспокоюсь за свою маму, она одна на острове Мэн. И за бабушку в ее девяносто. Эти невероятные женщины, которые меня вырастили, научили языку доброты. Я ненавижу думать о том, что они в одиночестве. Эти времена делают многих из нас одинокими. Не только стариков.

Я останавливаюсь на мгновение и пишу своим детям. Они выросли. Я мать-одиночка, и моя пятнадцатилетняя дочь вместо того, чтобы ходить на вечеринки и влюбляться в первый раз, рисковать и делать все то, что должны делать пятнадцатилетние девочки, помогает присматривать за младшим братом, чтобы я могла работать медсестрой. Она планирует приготовить что-нибудь, чтобы меня по возвращению с работы ждала вкусная еда. Я пытаюсь отговорить ее, ссылаясь на то, что старшая дочь ее папы предложила остаться с нами, чтобы помочь, пока я работаю, но она уже пишет меню. Сегодня в нем паста с Песто. Мой бывший муж и его новая жена, тоже консультант по интенсивной терапии, предлагают помощь. Дети могут мигрировать в зависимости от того, кто работает или кто заболеет, а это неизбежно случится на каком-то этапе. Семья – забавная штука. Смешанные и сложные эмоции в эти времена становятся очень ясными.

– Мне неловко из-за того, что я не сосредоточилась на вас. Я чувствую, что мы должны быть вместе в это время. Я должна поставить вас на первое место, – говорю я дома.

– Ты будешь помогать людям? – спрашивает дочь.

Я киваю и говорю им, что с обучением и поддержкой я смогу помочь медсестрам, пациентам и их семьям. Я планирую помочь на первом пике, хотя понятия не имею, как долго этот пик продлится.

– Тогда сделай это, – говорит она.

И сын кивает с решительным выражением лица:

– Ты должна.

В это время люди много говорят о храбрости. Но я совсем не чувствую себя смелой. Я чувствую страх и вину. Я провожу день, наблюдая, как мой сын играет в баскетбол в саду. Я плачу. Как я могу рисковать заболеть? Как можно быть такой эгоисткой? Он слишком далеко, чтобы увидеть мои слезы. Он смотрит в окно и машет рукой, затем крутит баскетбольный мяч на пальце и делает какое-то глупое танцевальное движение. Дочь входит в мою спальню, неся чашку чая. Она ставит ее и улыбается.

– Знаешь, у нас все будет хорошо, – говорит она и смотрит на своего брата. – С ним все будет в порядке, – она откидывает голову назад, как всегда вызывающе. – Мы хотим, чтобы ты сделала это. Кроме того, когда ты не на работе, ты сидишь дома и раздражаешь нас.

И я смотрю на ее ухмылку, вспоминаю ее новорожденную, свернувшуюся клубочком. Какой удивительной она выросла. Может быть, я не чувствую себя храброй, но, благодаря моим детям, я всегда нахожу в себе смелость заботиться.

Тем не менее я чувствую еще и боль. Боль за пациентов, которые погибнут, за родственников, которых не будет рядом, чтобы держать их за руки. Я думаю о медсестрах, врачах, медицинских и социальных работниках, которые будут рисковать своей жизнью (даже до того, как узнаю о проблемах со средствами защиты по всей стране) и получат моральные травмы и психические заболевания в результате своей работы. Эти обычные женщины и мужчины, живущие в необычные времена. Я боюсь. Но тяга к работе преобладает над всем остальным и сидит в моей груди, заполняя дыру, о существовании которой я даже не подозревала. Я чувствую ее во рту и ощущаю кожей.

Я убираю телефон и бросаю последний долгий взгляд на воду. Эта река поглощает все истории. Одну огромную историю мы переживаем прямо сейчас. Мою историю и вашу. Я начинаю идти, сначала медленно, потом почти бегу. Бегу к больнице и ничего не слышу, кроме тишины: на улицах и дорогах нет ни машин, ни людей. Но в больнице включают аварийный сигнал, и я различаю крики из палат впереди, и сирену скорой помощи, и детский плач. Я поднимаю глаза и вижу свою маму, каким-то образом она оказывается рядом со мной, и я впервые понимаю, что это значит. Что бы ни случилось, когда бы моя дочь и мой сын ни посмотрели наверх, я всегда буду рядом. Всегда.

Я бегу сейчас не потому, что тороплюсь, а потому, что не могу остановиться. И я слышу свое сердцебиение и звук своих каблуков на мосту. Я слышу своего папу. Голос родной матери моего сына. Как моя бабуля просит у Дороти джемпер Marks & Spencer, вишневый. Как мама говорит мне, что все будет хорошо, а мой брат заявляет, что открыл Ибицу. Слышу, как мои дети смеются, и их смех густой, как кровь. Я думаю о медсестрах, с которыми работала, об этих опытных и сострадательных людях, и о том, чему они меня научили: Рэйчел – доброте, Имонн – командной работе, Джесс – стойкости. Я стою рядом с ними, по крайней мере какое-то время, и у меня кружится голова от всего, что было до и будет после. Я не была прирожденной медсестрой. Но эта тяга глубже и сильнее, чем я могу описать словами. Может быть, я ошиблась. Может быть, мы все ошиблись. Возможно, наоборот, я нашла призвание.