"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ) - Рубанов Андрей Викторович - Страница 311

– Как я себя чувствую? Кстати, очень неплохо. Спать не хочется. Голова ясная. Бодрость. Наверное, новые таблетки действительно дают эффект…

– Ага, – сказал Смирнов. – Странные ощущения в ногах?

– Есть немного.

– Возбуждение? Кулаки чешутся? Хочется подраться?

– Угадали. А что такое?

– Ничего. Так, спросил на всякий случай… Глыбов ударил тебя?

– Пустяки. Забудьте. – Савелий с удовольствием потянулся и посмотрел в выцветшие глаза собеседника. – Лучше скажите, что с нами будет. Ходят слухи, будто наш миллионер перестанет нас содержать. Подхватит свои денежки и эмигрирует. В Москве ему нечего делать. Москва перестала быть городом, удобным для жизни.

Смирнов повернул свой табурет, сел боком к столу. Морщась, осторожно вытянул ноги. Савелий вспомнил: точно такой же колченогий табурет стоял в московском жилище доктора. Сиденье размером не более тетрадного листа.

– Москва, – произнес Смирнов, – всегда была такой.

– А как насчет травы? Неужели с ней покончено?

– Очень может быть.

– Тогда Москве конец.

Смирнов покачал головой:

– С Москвой ничего не случится. Никогда. Москва – вечный город. Подумаешь, трава… Мне, Савелий, девяносто лет. Я вырос в Москве. Я ее люблю. Я помню настоящую старую Москву. Особнячки, дворики. Бульвары. Идешь по улице – шум, грохот, машины несутся. Свернул за угол – а там тишина, переулочек, какой-нибудь Денежный или Староконюшенный, тут же хочется прилечь, подремать… Тот город как будто ходил за тобой, чтоб в нужный момент мягкую подушечку под голову подложить… Потом все разрушили. Не знаю, кто и зачем изобрел эти башни, железобетонные пенисы, эрегированную архитектуру… В общем, не важно. – Смирнов вздохнул. – Не волнуйся, Глыбов никуда не сбежит. Его просто не выпустят. Раньше такие, как он, убегали в Лондон, а теперь англичане с каждого русского туриста справку требуют. О том, что у него денег нет. Богатым визу не дают. Что касается травы… Конечно, если грибница действительно истощилась, в скором времени все изменится. Мы получим тридцать миллионов люмпенов с необратимо поврежденной психикой. Это будут люди, навсегда потерянные для общества. Они до самой смерти не забудут ощущения, которые им дарила мякоть стебля. Их ждет унылая тяжелая работа, плохая однообразная пища. Их нельзя будет воодушевить, организовать, призвать к терпению. Они станут непрерывно отравлять себя воспоминаниями о комфортном прошлом. О временах, когда китайцы работали, а русские имели радость в чистом виде… Может быть, их придется вывозить на периферию, создавать трудовые коммуны наподобие старинных израильских киббуцев. Заставлять возделывать землю. Учить труду. Понемногу превращать плебс в полноценных людей… Будет тяжело. Но мы не погибнем. Мы триста лет под татарами сидели. Нас поляки жгли, и Наполеон, и Гитлер. Нас товарищ Сталин в лагеря сажал. Весь мир был у нас в долгу и над нами же издевался. Что нам эта трава? Пустяк. Выберемся. Мы всегда были и всегда будем…

– Согласен, – решительно кивнул Савелий. – Слушайте, доктор… У меня такое ощущение, что я излечился.

Смирнов спокойно кивнул.

– Я хочу назад, – продолжал Савелий. – В город. Глупо сидеть в лесу, когда там заваривается такая каша. В конце концов, я журналист… Отправьте меня обратно.

– А Варвара?

– Варвара – моя жена. Она меня любит. И во всем поддерживает. Я дождусь, когда она родит, и вылечу первым же вертолетом. Я хочу действовать. Я не люмпен и не ищу от жизни одной только радости.

– Что ж, – Смирнов озабоченно задвигал по столу карандаши и блокноты, – это хорошо. Ты молодец. Говоришь, помолодел?

– Да.

– Тебе хочется бегать, прыгать, у тебя хорошее настроение, ты готов свернуть горы?

– Именно так.

– А кушать хочется? Аппетит есть?

Савелий подумал.

– Не то чтобы аппетит… Но если пахнет едой – мне это приятно. Пить хочется, да. Наверное, остаточное явление…

Смирнов встал, неторопливо поправил лямки поношенного комбинезона.

– Давай-ка… – он помолчал, – измерим твой рост.

– Вы думаете, я…

– Никто пока ничего не думает. Вы, журналисты, всегда спешите с выводами. Вставай сюда и выпрями спину.

Пока Смирнов проделывал необходимые манипуляции, пока изучал файл с историей болезни, Савелий подавленно молчал. Бодрость куда-то делась. Как и желание свернуть горы.

– Что там, доктор?

Смирнов поджал тонкие губы.

– Как тебе сказать…

– Говорите как есть.

– Знаешь, Савелий… Сейчас я тебе ничего не скажу. Завтра твой лечащий врач сделает повторный обмер, тогда и сделаем выводы.

– Завтра, – мрачно напомнил Савелий, – мы с вами едем в лес. К местным. Менять землю на повидло.

– Ну, тебя никто не заставляет. Останься в поселке. Побудь с женой. Отдохни.

– От чего? Я не устал. Я поеду вместе со всеми.

– Хорошо. Поедешь.

– Сколько я прибавил?

– Почти два сантиметра. Но ты пока не переживай…

– Я не переживаю.

– Надо тщательно обмерить пальцы на ногах, тогда будет ясно.

– Значит, прилив сил, бодрость и прочее – симптомы второй стадии?

Смирнов кивнул:

– Их путают с признаками выздоровления. На самом деле мы имеем временное улучшение самочувствия непосредственно перед началом периода деформации костных тканей. Извини, Савелий. Мне очень неприятно говорить это именно тебе…

– Ничего. – Савелий сглотнул горькую слюну. – Переживу.

– Не забудь принять лекарство.

– Приму. Только зачем? Если началась вторая стадия…

Доктор положил на его плечо легкую ладонь:

– А ты не думай зачем. Просто прими, и все. Ты знаешь, что в одной из колоний зафиксирован случай полноценного выздоровления? У женщины была четко выраженная первая стадия. Апатия, тяга к неподвижности, изменение цвета кожного пигмента. Но она излечилась.

Савелий улыбнулся:

– Прошу вас, доктор, не надо. Вы не умеете врать. Рассказывайте сказки кому-нибудь другому. Полудохлому, например. Он вас любит. Он вам верит.

– И ты верь. Случай выздоровления действительно был. Правда, только один. Но мы очень рады. Главное, прецедент есть. Мы связываем его факт с прекращением роста грибницы. Возможно, между взрослыми стеблями и зараженными травоедами существует связь. Так сказать, на тонком уровне… Так что, друг мой, для тебя еще не все потеряно.

– А для тех, кто в изоляторе?

– Не знаю. Но мы намерены вытащить всех. Любой ценой.

– «Мы», – повторил Савелий. – Слушайте, доктор, вы все время говорите о себе: «мы». Сколько вас знаю, вы всегда ведете себя так, словно за вами стоит некая сила. Тайный орден. Кто вы такой? Тамплиер? Масон?

– Масон? – Смирнов улыбнулся. – Я не масон, Савелий. Я принадлежу к другому ордену. Более многочисленному и благородному. Это крупнейшая и самая влиятельная неформальная организация в истории человечества. Мы хитрые и крепкие, и мы непобедимы… – Доктор сделался печален, собственная непобедимость его явно не радовала. – Мы гораздо сильнее, чем все розенкрейцеры и тамплиеры. По сравнению с нами масоны – маленькая декоративная секта. Наш масштаб – огромен. Наша история уходит корнями в глубь веков. Мы повелеваем умами. Мы творим историю, делаем политику и культуру. Мы казним царей, устраиваем революции, создаем ракеты, бомбы и лекарства от всех болезней. Мы везде, и мы всесильны.

– И кто же вы такой?

– Я – русский интеллигент, – сказал Смирнов. – Как и ты. Так что верь мне, Савелий. И не только мне. Верь себе. Верь своей жене. Своим товарищам. Верь. Я говорю про себя «мы», чтобы ты верил: таких, как я, много… Каждый человек должен понимать: если с ним случится беда, к нему придут и ему помогут. И придут – многие. Это очень важно – верить в то, что придут МНОГИЕ. Хороших людей вообще больше, чем кажется. Ты тоже хороший человек, Савелий. Верь в это.

– Постараюсь.

– Честно говоря, я немного зол на тебя. С самого первого дня, как ты приехал сюда, я вижу тебя унылым. А я на тебя рассчитывал. В Москве ты управлял журналом. Был лидером. Здесь я жду от тебя того же. Забудь об унынии. Мы люди, и мы будем подпитывать друг друга верой и надеждой. Я верю и надеюсь, и я сделаю все, чтоб ты тоже верил и надеялся. Иначе какие мы тогда люди?