"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ) - Рубанов Андрей Викторович - Страница 304

Глыбов кивнул и как будто мгновенно постарел. На его лице отразилось глубокое презрение.

– Занимайтесь, господа. – Он сардонически ухмыльнулся. – С чистого листа – замечательно. Великолепно. Изменить общественное сознание – это круто. В добрый путь. Лично я – пас. Мне сорок лет, и двадцать из них я работаю не разгибаясь. И вижу все время одно и то же. Из десяти один – трудится. Второй учит его, как трудиться лучше. Третий продает результаты труда. Четвертый считает деньги. Пятый охраняет. Шестой руководит. Седьмой развлекает всех духоподъемными песнями… А остальные трое просто ничего не делают. Все десятеро друг другу мешают, переругиваются и лезут не в свое дело… Наш уважаемый старшина волонтеров, – миллионер ткнул пальцем в грудь Гоши Дегтя, – правильно сказал. Трава есть наша национальная нелюбовь к порядку. За тысячу лет мы накопили ее столько, что она перешла в новое качество. Отделилась от нас и стала самостоятельной биологической сущностью.

– Это не я сказал, – заметил Гоша. – Так написал Гарри Годунов в книге «Бледные люди».

– Я читал, – отозвался доктор. – Интересно, но совершенно антинаучно.

Глыбов выругался.

– А вручать свою судьбу в руки китайцев – научно? А сто лет вывозить нефть и газ, чтоб ввозить утюги, кофеварки и малолитражные автомобили – это научно? А сосредоточить все богатства огромной страны в одном-единственном городе, чтоб люди в нем сходили с ума от обжорства, а остальная страна утопала в говне, – это научно?

– Кто бы говорил, – произнес доктор Смирнов.

– Ах, простите. – Глыбов нехорошо усмехнулся. – Я забыл. Я ведь богатый. Буржуй. Эксплуататор. Прохиндей. Не имею права голоса. – Он повернулся к Савелию: – Говори тогда ты, зеленый человек.

Савелий подумал и вежливо ответил:

– Наверное, если трава перестанет расти, нам всем станет плохо. Но это… будет хорошо. Понимаете?

– Еще бы, – заметил Гоша. – Чем хуже, тем лучше. Кстати, это очень по-русски. Но она не исчезнет сразу. Там миллионы тонн биомассы.

– Сейчас, – сказал Глыбов, – пожирается две тысячи тонн в сутки. И это зрелище не для слабонервных. По окраинам перебили все уличные фонари. Тридцать миллионов днем спят, а по ночам валят траву и питаются. Настоящий Содом. В воздухе постоянно висят пятьсот милицейских вертолетов. Все, кто имеет азиатскую внешность, либо сидят по домам, либо сбежали. Центр патрулируют танки…

– Все равно, – произнес Муса, – здесь веселее.

Миллионер махнул рукой. Он был порядочно пьян. Что касается колонистов – Смирнова и Гоши, – размеренная сельская жизнь сделала их спокойными, и описанные Глыбовым апокалиптические события, конечно, взволновали, но не ужаснули. Кто был в изоляторе и видел третью стадию расчеловечивания, того нелегко удивить рассказами о миллионах голодающих бездельников. А Муса – эмоционально прохладное существо – вообще не питал иллюзий относительно рода человеческого. Разговор развлекал его, и только.

Деликатный доктор сменил тему: похлопал Савелия по плечу и спросил:

– Как самочувствие?

– Никак, – отозвался Савелий. – Скоро корни пущу.

– Не надо так трагично. Мы вас вылечим. Вижу, таблетки вам помогают.

– Да. Только от ваших таблеток с души воротит.

– Побочный эффект, – встрял Глыбов и опять отхлебнул.

Сам он никого не лечил и не придумывал таблеток – но оплачивал. Колония была построена на деньги Глыбова. Савелия и Варвару, как и всех остальных, привез сюда вертолет Глыбова. Глыбову принадлежали и вездеход, в котором они сейчас ехали, и оружие, и предназначенные дикарям подарки. Наверное, Глыбову принадлежали судьбы всех обитателей колонии. Кроме, может быть, Гоши Дегтя и еще нескольких волонтеров-добровольцев.

– Три ящика подарков, – вздохнул Муса. – Полная машина. Я не могу вытянуть ноги. Я не понимаю. Нам нужна земля. Если дикари мешают – надо просто послать их… э-э… подальше. В чем проблема?

– Проблема в вас, – раздраженно ответил Гоша. – Проблема в том, что вы не понимаете. Местное население не различает понятий земли, дома, двора или обеденного стола. Зайти без спроса на землю дикаря – для него это то же самое, как если бы вы полезли к его жене. Их земля – это они сами. Приведу простой пример. Иногда нашим пациентам не хватает воды, и они ходят в овраг. Пить из ручья. Так вот, если колонисты пьют – местные сразу это чувствуют. Подсознательно. Уверяю, они терпят наше присутствие с большим трудом.

– Перестрелять, – буркнул Муса.

– Их четыреста человек. Вы собираетесь перестрелять всех?

– Зачем «всех»? – удивился Муса. – Завалим троих-четверых, самых дерзких. Остальные сами разбегутся. Или, наоборот, приползут. Потом объявим господина Глыбова великим владыкой, эмиром, фараоном, шейхом. Живым богом. А меня – скромно, наместником. Начальником особого отдела.

– Спасибо, друг, – ответил миллионер. – Статус живого бога – это как раз то, чего мне не хватало.

– Тебе понравится, – непринужденно улыбнулся Муса. – Кстати, а у них есть вера? Они молятся? Как насчет шаманов или колдунов?

– Колдуна точно нет, – ответил Гоша. – Но есть тотемные животные. Символы добра и зла. Белый Лось и Худой Петух.

Муса захохотал.

– Белый Лось, – невозмутимо продолжал Гоша, – олицетворяет справедливость и изобилие дичи в лесу. А Худой Петух – нечто вроде демона. Худым Петухом пугают детей. Допустим, вас, уважаемый Муса, они считают слугой Худого Петуха. Ваш вертолет очень их раздражает…

Муса ухмыльнулся:

– Вот, значит, как. Я им одного повидла за последний месяц привез больше тонны – а теперь, значит, слуга Худого Петуха.

Доктор Смирнов улыбнулся.

Шнурки на его грубых армейских ботинках были завязаны бантиком. Несмотря на автомат, доктор выглядел абсолютно гражданским человеком. Сидящий рядом Глыбов смотрелся типичным богачом, выехавшим на сафари: от новенького камуфляжа пахло свежим текстилем. Правда, с оружием Глыбов обращался почти так же ловко, как Муса.

А Муса – он был в своей тарелке. Скалился и наслаждался. Автомат поглаживал, как любимого верного пса. Но, улыбаясь и балагуря, Муса, единственный из всех пятерых, не забывал внимательно поглядывать по сторонам. Сидел, прочно уперевшись ногами и спиной, и не убирал большого пальца с предохранителя.

Вкатились в деревню. Эту дорогу Савелий не знал. Приезжая за водой, они огибали селение по задам, а сейчас медленно продвигались по центральной улице. Гоша сбавил ход, чтобы не задавить курицу или собаку. Возле жилищ маячили закутанные в мех и тряпье женские фигуры. Женщины – широкобедрые, низкорослые – смотрели равнодушно, часто зевали. Некрасивые, с мелкими кривыми зубами и неправильными подбородками: либо тяжеловесными, либо, наоборот, скошенными назад. Стариков не было видно. Старики, знал Савелий, лежат по домам, помирают. Старики здесь не доживали и до сорока пяти. Против местных стариков Савелий, сам разменявший полвека, смотрелся юнцом.

Обиталища дикарей представляли собой нелепые постиндустриальные хибары: наполовину шалаши, наполовину норы. Однако зажиточные семейства квартировали в избенках, крытых кусками полиэтилена, сгнившими листами фанеры, соломой и досками. Бегали куры, кошки и грязные голые дети с криво завязанными пупками. Меж хибар над кучами отбросов и нечистот суетились мухи. По словам Гоши, сельцо считалось богатым, а местное племя – мощным и влиятельным; территория его простиралась на несколько сотен квадратных километров. Местные практиковали и охоту, и земледелие, били зайца, лося и волка, растили капусту, репу и морковь. Носили шкуры, жили самодостаточно. Но все же главными ценностями тут считались предметы, оставшиеся от старых времен. Ближняя и дальняя округа неустанно прочесывалась. Заброшенные в середине прошлого столетия села и городишки, пустые, сгнившие, заросшие бурьяном здания представляли для дикарей великий интерес – там искали и находили истлевшую обувь, осколки стекол, ржавые чайники, куски проволоки. Все это необычайно ценилось, разбиралось по кирпичам, по кускам и пристраивалось в хозяйстве.