"Фантастика 2023-119". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Шведов Сергей Владимирович - Страница 704

– Ваше высочество, долго вы еще будете с ним разговаривать? – Суворов поморщился. Он явно не понимал, о чем тут вообще можно трепаться.

– Я же не виноват, что вы, Василий Иванович, так и не выучили немецкого языка, – я махнул рукой. – Можете забирать, вместе с Бастианом. Только не забудьте, что вы обещали взять меня с собой, когда найдете Чернышевского, чтобы я на задержание смог посмотреть.

– Не забуду, – Суворов подошел к австрийцу. – Ну что же, господин Ботта, прошу проследовать со мной на дознание. Вы же обещаете мне, что как истинный дворянин не предпримете попыток сбежать, чтобы я не позорил вас, связывая как обычного преступника? – Ботта кивнул, стиснув зубы, бросив на меня не слишком любящий взгляд. Да пошел он. Я смотрел, как его выводят из зала, откуда недавно утащили сопротивляющегося Бастиана, и после этого повернулся к моей свите, смотрящей на происходящее с открытыми ртами.

– Ну что, кто из вас умеет танцевать менуэт? Мне все еще предстоит бал открывать, а я не только с такта собьюсь, я вообще не знаю, что нужно делать, – и, подойдя к Анне, протянул ей руку. – Госпожа Татищева, позвольте пригласить вас на танец?

Глава 20

Якоб Штелин так и не смог приступить со мной к занятиям до коронации, хотя план составил и мы его даже согласовали. Хороший план, надо сказать, в нем много времени отводилось именно изучению различных предприятий и государственных образований, что говориться изнутри. Это было именно то, чего я хотел, потому что из академических наук, которые мне необходимы, оставалась история, современные представления о географии, чтобы никуда не встрять, геральдика, политология и иностранные языки, которые я, как потенциальный наследник обязан был знать. На самом деле та же политология называлась по-другому, но мне было удобнее именно так обзывать предмет об взаимоотношениях Российской империи с другими государствами. Но, как это и бывало: рисовали на бумаге, ну, и так далее. Все было как всегда и во все времена, ни политический строй, ни прошедшие века не в силах изменить саму природу людей. Собственно, к тому времени, как мы решили начать и даже уже запланировали мой визит на Монетный двор, Штелина отозвали от моей особы с вполне прозаичной целью – Елизавете срочно понадобился кто-то, кто сумеет сделать ей коронационный альбом. Раньше никогда и никто этим не занимался, поэтому выбор пал на Штелина, ну, просто потому что кто-то ей сказал, что он точно сможет. И что у него есть знакомый художник по гравюрам, который все выполнит в лучшем виде. И плевать на то, что племяннику грозит неучем остаться, коронационный альбом – гораздо важнее.

Так что практически на все это время я был практически предоставлен самому себе, потому что почти всех моих так называемых придворных у меня тоже забрали, они в Кремле оказались более востребованы. Со мной остались, кроме роты гвардейцев, лишь Суворов, Криббе и Румянцев: Суворову было элементарно некогда – он заговор раскручивал по полной, Криббе я просто не отдал, закатив скандал, а Румянцева не забрали из-за общего разгильдяйства, рассудив, что подле меня он точно ничего противоправного не совершит, а, если и совершит, то это будет не столь заметно. Взамен отобранным у меня людям, мне предоставили Анну Татищеву, как партнера по изучению танцев и для выполнения мелких поручений. Поступок, конечно, революционный, с точки зрения морали, но, по-моему, про нее в суете просто забыли, а она не собиралась о себе напоминать, предпочитая читать в Лифортовском дворце, нежели с утра до ночи носиться по различным поручениям статс-дамы.

Мне еще оставили Румберга и Крамера, все-таки личные слуги персоны неприкосновенные, да Турка, но про него просто не знали. Елизавета лично всего лишь один раз объявилась, чтобы рассказать о моем специальном почетном месте подле нее во время самого действа. Я должен буду подать корону митрополиту Петербургскому и Новгородскому Амвросию, который и возложит ее на голову Елизаветы. На самом деле – это была невероятная честь и фактически признание меня, как наследника престола. В связи с чем меня также нужно было увековечить в упомянутом альбоме, а для этого необходимо было немного попозировать художнику, которого тетушка притащила с собой на буксире. И из-за этого позирования я пропустил участие в судьбе Ботта и Бастиана.

Как мне стало известно из рассказов Суворова, их очень быстро осудили, и даже приговорили к казни через повешенье, но, как я и предполагал, Елизавета в последний момент его помиловала и велела вывезти из страны без права сюда возвращаться, но только после коронации. Должен же он рассказать Марии-Терезии о небывалом действие. А вот Бастиан повесился в камере, как мне сказали, не выдержал позора от предательства моего величества.

Ботта не успел ни с кем из Российских потенциальных заговорщиков пересечься, и пока что заговор представлял собой всего лишь план, который он изложил на бумаге, и отправил на утверждение Фридриху. Письмо вез Чернышевский, а вот о самом заговоре, целью которого было свержение Елизаветы и возвращение «принцессы Анны», стало известно еще одному человеку. Суворову удалось раскрутить эту нить до Лестока, который, естественно, не хотел свержения Елизаветы, но увидел в действиях Ботта возможность сбросить Бестужева. В показаниях Ботта значились Лопухины, как потенциальные заговорщики, из-за связи с Левенвольде, который являлся фаворитом Анны Леопольдовны. Почему-то австрийцу показалось, что Лопухины с радостью присоединятся к заговору. Возможно, это было и так, Елизавета ненавидела Наталью Лопухину, так что… Другое дело, что Ботта не успел даже словечком перекинуться с потенциальными союзниками, и это вывело их из-под удара. Суворов даже докладывать Елизавете об этом не стал, а сама она протоколы допросов не читала. Лесток же ждал, когда Ботта начнет развивать свою подрывную деятельность, и ничего не говорил никому о том, что стало ему известно о заговоре. Точнее, он поделился с Чернышевским своими планами, даже не подозревая, что граф – человек Фридриха. Лесток ждал, когда заговор начнет набирать обороты, чтобы вместе с Лопухиной обвинить Анну Бестужеву – жену брата вице-канцлера, которая была очень близка с Лопухиной. Большие подружки были эти две дамы, и при определённых обстоятельствах на каторгу пошли бы вместе, как пить дать. Именно этот сценарий и обыграли в том фильме про гардемаринов, который я когда-то в другом мире смотрел. Даже, если бы Лопухины отказались, и послали Ботта куда подальше, для Елизаветы это не имело значения, ей хватило бы самого факта причастности, слишком уж велика была ее неприязнь к Наталье Лопухиной. Но, не сложилось, потому что именно о разговоре с Лестоком Чернышевский поведал австрийцу в игровом доме Ваньки-Каина, из-за чего был подкуплен Бастиан и нанят Турок, чтобы уничтожить все следы этого разговора, помещенного в архив.

Вот такие пироги с котятами, как говорится. Что же касается Елизаветы, то она к этому заговору сразу же интерес потеряла, как только узнала, что никто больше не принимал в нем участие. Распорядилась лишь письмо посла к Фридриху перехватить, да Лесток впал в немилость из-за своего молчания. Ну и вместе с Лестоком отношение Елизаветы к французскому послу несколько охладело. И теперь мне нужно было тщательно следить за тем, как именно изменится внешняя политика после коронации, потому что, сдается мне, что сейчас изменились даже те исторические крохи, что я знал, и как-то предугадать события становится невозможно.

Ботта разместили под арестом в снятом им же специально на время коронации доме и с ним постоянно находилось двое гвардейцев, даже, когда он нужду справлял. Обслуживать себя он вынужден был самостоятельно, всякие контакты с внешним миром пресекались на корню. Так что оставалась крошечная надежда на то, что его подельник граф Чернышевский не знает о том, что посла разоблачили.

Вот только Тайная канцелярия все же еще только развивалась и некоторые вещи в ней происходили на уровне интуиции. К таким действам относилась филерская работа: следить как следует за подозреваемым люди Ушакова не умели, поэтому ничего странного не было в том, что они в один прекрасный момент потеряли Чернышевского. Ох, как же я позлорадствовал в тот вечер, когда узнал о том, что граф сумел уйти от слежки. А ведь именно в тот день предполагалось его брать, и я должен был принимать в аресте участие – мне обещал Суворов в обмен на обещание никуда не лезть и просто постоять в сторонке. По-моему, столько сарказма на голову Суворова не выливалось еще никогда. Василий Иванович лишь зубы стиснул, выслушивая мои насмешки, что-то говоря при этом, что он лично займется разработкой правил, именно для слежки, и жизнь положит, но доведет их до совершенства. Я лишь посоветовал ему поучиться у воров, которые что-то, а вести клиентов умели испокон веков. Уж не знаю, прислушался он к моим словам или нет, но после них, Суворов долго задумчиво смотрел на Турка, заставляя того нервничать.