Магистр ордена Святого Грааля - Дени Эжен - Страница 54

Наконец, ощупав светом один угол подвала, Христофор воскликнул:

— Здесь!

Там была приставлена лестница, ведшая к железному люку в потолке. Когда, однако, Бурмасов первым взобрался наверх, открыть этот люк ему не удалось.

— Черт! — выругался он. — На замок заперто!

Комтур сказал:

— У Иеронима должны быть ключи.

— Так он их и отдаст… — процедил сквозь зубы Никита. — А управиться с этим сатаной нам и четверым не под силу.

— Погодите, — сказал Двоехоров, вглядываясь туда, где должен был стоять отец Иероним, — что-то его не видать!

— Уйти не мог?

— Да нет, я славно его стреножил… Ну-ка, приближусь все-таки… Ты, Никита, держи свечу.

— Осторожно с ним, — напутствовал друга Бурмасов, но бесстрашный поручик уже подбирался к тому месту вплавь, ибо идти теперь не оставалось никакой возможности.

Вернулся к лестнице, весь дрожа, но веселый, и позвенел ключами, которые держал в руке:

— Не подвела фортуна, мы спасены! Не зря ж звезда у меня на ладони!

Пока он лез по лестнице, Бурмасов спросил:

— Он, что ж, тебе сам их отдал?

— Больно я просил! У покойника-то! — так же весело ответил Христофор.

— Покойника? — удивился Никита. — Он же высоко стоял, неужто все-таки потонул?

— Да нет, — сказал Христофор. — Видать, нутряная злоба его задушила, сердце разорвала. Подплываю, а он уже в воде, бездыханный. Только бельма мертвые таращит. Ну, я в рясе у него поискал… Ты лучше попробуй-ка, те самые ключи, что надо?

— Те! — радостно отозвался Бурмасов. Замок расщелкнулся, и он распахнул люк.

Когда наконец выбрались в сухое помещение, граф Литта, растроганный, обнял Двоехорова за плечи:

— Спаситель вы наш!

— Кабы только наш! — вставил Бурмасов. — Теперь, когда и Карлуша живой, он, можно сказать, всей России благодетель и спаситель!

На это Христофор чуть смущенно сказал:

— Признаться, братцы, я про Россию за всём как-то и не подумал вовсе. Когда совсем жуть брала, другое на храбрость подвигало…

— И что же, коль не секрет?

Все то же смущение было на простодушном по-детски лице поручика.

— Думал: живым не выберусь, — сказал он, — так и свадьбе моей с Елизаветой Кирилловной не бывать.

От холода зуб на зуб не попадал, благо в помещении, где они очутились, на стенах висели зимние монашьи рясы. Не сговариваясь, начали сбрасывать с себя мокрые насквозь машкерадные платья и переоблачаться уже в другой, в монашеский машкерад. И все же Бурмасов, хоть и трясся, как осенний лист, сумел сказать:

— Стало быть, о родинке ты думал, Христофор!

— О ней! — радостно выпалил поручик.

Молодой монашек подглядывал за ними через щель Перед этим через другую щель, которая в полу, он слышал, а после того как зажглась свеча, и видел то, что творилось в подвале, хотя и не должен был вообще находиться здесь: отец Уриил, великий магистр их ордена хранителей тайны, строжайше воспретил кому-либо присутствовать при сем. А он вот нарушил запрет — уж больно любопытно было.

«Жаль, пистолета нет, — подумал он. — сейчас бы и сотворил то, чего отец Уриил так желал».

Ах, не было, не было пистолета!..

Когда те четверо убийц Уриила, переоблачившись в монахов, ушли, он взял зажженный фонарь и через люк спустился в ледяную воду. Холода он почти не ощущал: горе от утраты магистра заставляло умолкнуть все другие чувства.

Держа фонарь над головой, он добрался до того места в надежде на Божье чудо.

Но чуда не было. Из-под воды на него смотрели с мертвого лица застывшие бельма, точно взывая к мщению.

Несмотря на холод, сковавший тело, лицо у монашка сделалось горячее — слезы текли по щекам. Он вспомнил, как отец Уриил выкупил его у злобной старухи, дравшей розгами каждый день, как обучил грамоте и премудростям своего ордена, как наполнил душу благоговением к тайне, а разум — осознанием смысла бытия. Как он читал великому слепцу перед сном газеты, как тот обучил всем тайным премудростям — от сбивающей балки над дверью до снотворного зелья, коим поливают труп; провел его в этом же подвале через обряд посвящения в орден, как во время этого обряда он из никому не нужного горького сироты Прошки стал братом ордена с загадочным ангельским именем Озоил — именем, от которого точно крылья обрелись за спиною.

Неужели, неужели все это так и закончилось тут, в залитом водой подвале, в этой ледяной тьме, и его никому не нужная жизнь вернется в свое никому не нужное русло?..

Он высветил фонарем латинскую надпись на стене. Латынь они еще только начали постигать с отцом Уриилом, но он знал, что эта надпись гласит: «Слава избравшим орден сей, достойным потому благодати Божьей». И имена. Вот и его — второе по счету. И вовсе не Прошка он тут, а заслуживший благодать Божью крылатый ангел Озоил!

«Когда-нибудь, после моей кончины, ты сменишь меня, послушник Озоил», — говорил когда-то великий слепец.

Вот она, его смерть, смотрит на тебя, брат Озоил, своими белыми бельмами…

А значит…

Значит, то самое время и пришло! И значит, никогда не умереть делу почившего магистра. Не кто иной, как он, Прошка, не допустит этого!..

Только не Прошка вовсе, даже не Озоил! Нет, теперь он сам — Божий архангел Уриил, великий магистр ордена хранителей тайны! А вот и братья его, не ведающие страха рыцари сего ордена, имена их и людские, и ангельские навеки вырублены на этой стене:

Имеется еще Ферапошка, покамест не принявший посвящения и потому не носящий славного ангельского имени. Что ж, пускай Ферапошка и будет Озоилом, ибо он, Прошка, отныне носит другое, наивысшее орденское имя — Уриил, подобающее магистру и генералу ордена. А Ферапошка пускай будет ангел Озоил, наследник великого Уриила, ибо пресекновения ордена не может быть никогда!

Он порылся в мокрой сутане умершего магистра и, преодолев некоторую боязнь, извлек из нее розовый алмаз. Однако казалось, бельма мертвого слепца взирали на его действия одобрительно.

Пусть же это и будет его, нынешнего Уриила, символ магистерской власти — власти над тайнами, над людьми и над своими лейтенантами-ангелами — Озоилом, Фонаилом, Рафаилом, Иорданаилом, Хризоилом и Колобуилом. Потом их будет больше, много больше! И они изобретут новые хитрости и тайные уловки, каких не ведал даже мудрый слепец. И власть их будет много большая, нежели у всех сильных мира сего! Потому большая, что за ними — Истина!..

И престол ордена будет… Нет, не тут, в промозглом, холодном Санкт-Петербурге, подумал промерзший до костей Прошка, он же отныне великий магистр Уриил, не тут, а где-нибудь в далекой теплой Гишпании, о которой он не раз слышал от скончавшегося слепого магистра. Оттуда они будут следить за миром и с благословения Божия, в котором новый Уриил уже не сомневался, будут направлять, а если надо — и исправлять его!..

Пока еще они слишком юны и слабы, так что, может быть, не сейчас это свершится, а многие, многие годы спустя. Но так будет! Теперь, держа в руке заветный алмаз, он уже ничуть не сомневался — так будет!

И бельма слепца из-под толщи воды, казалось, подкрепляли его в этой уверенности, будто усопший магистр сейчас произносил своим не ведающим сомнений голосом, как он не раз говаривал вживе: «Быть по сему[67]».

Между тем четверо озябших людей в монашеских рясах добрались до квартиры Бурмасова. Там не привыкший при таком барине ничему удивляться слуга Тишка быстро растопил камин и приготовил горячий грог.