Скверная жизнь дракона. Книга третья (СИ) - Костенко Александр - Страница 63

Я провёл рукой по голове, пересчитав коротенькие роговые отростки. За два с половиной месяца вместо волос отросла лишь миллиметровая щетина. Явно не стоит мечтать о роскошной, длинной и шелковистой шевелюре.

Ах, а как хотелось, гарцуя на статном жеребце, взмахнуть головой, чтобы ветер растрепал мне волосы и они блеснули б в ярком свете утренней звезды, и дамы ахнули, и руки тонкие прижали к пышным грудям, пылающим в огне любви! Но вместо этого я… я… Я лысая морская губка! Вот где есть справедливость в этом мире, а? А? Алло, небесная канцелярия, меня слышно? Где. Мой. Гарем? Где он? Я его не наблюдаю. Может, он спрятался вот за этим камушком? Нет, его тут нет. А может, за этим? Тоже нет. Где он? И вообще, почему…

Минут пять я посылал проклятья в небо, всячески ругаясь на несчастную судьбу. Но остыл, и даже повеселел. В последние дни я заметил за собой некое отупение и ходил как тупой биоробот.

В отличие от шкур кабанов, остальной инструмент примитивен. Шкура лисы превратилась в миленький, пушистый и хвостатый чехол для парочки костяных ножей, нескольких кусков кремния для розжига костра, скребков, иглы и полоски кишок. Всё это свёрнуто в трубочку и готово к транспортировке.

И, конечно же, его крышесносное величество, важнейшая вещь в хозяйстве и услада любого путника — рюкзак. Правда, в моём случае это лишь носильная рама из связки костей, но и это в разы лучше, чем таскать вещи в руках.

Вот на рамку и водрузился спальник, туника и чехол с инструментом. И пять козьих рогов для переноски воды, с пробками из крысиных шкурок. Их должно быть шесть, но практика показала, что случайно ронять ценные вещи на склон горы и наблюдать, как они разлетаются в щепки — не самое рачительное решение.

Насчёт еды я не переживал: остался практически килограмм сушёного мяса, который я съем в ближайшее время. Ну а потом… Об предстоящем я старался не думать.

Запаковав и крепко всё привязав к рамке, прихватив каменно-костяной топор и на прощание окинув пещеру взглядом — я отправился в путь. Аккуратный спуск с горы по досконально изученной тропинке, затем по протоптанной дорожке до маленького леса, напиться воды, наполнить козьи рога и вот я уже стою рядом с границей скверного леса. На мне лишь стринги из крысиных шкур да рюкзак на спине со всем необходимым. Ничто из этого не исчезнет и не поглотится скверной, но сердце всё равно давило вниз.

Сегодня скверна воспринималась иначе.

В километре позади меня закончился густой ковёр зелёных стеблей, пропали звуки насекомых и прочей жизни. Лишь ветер шумел короткой травой в преддвериях порченого места. А впереди ветер шумел ветвями искорёженных скверной деревьев: они тёрлись друг об друга, как стекло о пенопласт. Вся скверная зона преисполнилась музыкой хаоса, в которой невозможно разобрать игру хоть одного-единственного инструмента. Словно лично для искалеченного дракона свою симфонию играл величайший оркестр, где каждый участник — безумен.

В глубине леса скрюченные ветви деревьев переплетались, закрывая солнца свет. В полумраке мерещились тени. Они не двигались, но стоило лишь моргнуть, как в одном месте исчезали и появлялись в другом. Они прятались за широкими стволами, в перекрученных ветвях, в ползучих корнях.

Я зажмурился, погрузив сознание во тьму. Все эти дни я заходил вглубь скверны на двадцать метров. Но так глубоко, в неизведанность — я и помыслить не мог… но… Это чувство, что скребёт мне сердце — это страх. Хороший страх, ведь я на пороге непознанного и боятся в моём случае — нормально. Но всё равно, следует выбрать.

Я боюсь, или я иду?

— Ты, — я показал на скверный лес правой рукой, а левую положил себе на грудь, — сучья скверна, уже один раз пыталась. У тебя не получилось. Так что будь любезна, засунь в себя же свои же тщедушные попытки напугать.

Звуки нормальной природы остались позади и меня обволокло музыкой скверны, стоило сделать шаг вперёд. Чем дальше отдалялось преддверье, тем громче клокотала порча. Скрежет ветвей заполнял лес, и ничего больше. Но вскоре всё притихло и стало темнее, ветки всё плотнее скручивались меж собой в огромную и плотную деревянную крышку.

Лишь через редкие дырочки проникало немного света. В затхлом сыром воздухе смешался аромат земли, навоза, гнилых яблок и чего-то металлического. А ещё заметно похолодало. Пришлось надеть тунику. Конечно, ноги не прикрыты, но они не так сильно мёрзли. Да и крысиные стринги хоть немного, да согревали.

Километр, два, три, четыре. Сколько бы я ни шёл на север — облик порченого леса не изменялся. Всё те же покорёженные стволы серо-коричневого и тёмно-жёлтого цвета с густо переплетёнными ветвями. Безжизненная земля с одинокими травинками бледно-красного цвета и настолько чахлыми, что едва не рассыпалась пылью от прикосновения.

На пятом километре к деревьям крепились лианы. Через каждые сорок сантиметров из них вырастали по четыре сильно закрученных шипа, похожие на свёрла от дрели, и вгрызлись в порченое дерево. Сами же лианы пульсировали с определённой периодичностью, но пульсация и дрожь шла то вверх, то вниз. Словно эти искажённые древесные паразиты не моги определить, в какую сторону отправлять выкаченный сок.

— Это точно конец пятого километра, — подумал я, ещё раз сверившись с картой и прикинув в уме пройденное расстояние.

Стоя на границе непонятно чего, на расстоянии пяти километров от начала скверной зоны — я отказывался верить своим глазам. То, что я видел, должно находиться на страницах детских сказочек и прочих историй, наполненных дружбой и любовью и где каждый обретёт своё счастье — но не в скверном лесу с разномастными порождениями.

Я стоял, твёрдо упираясь ступнями на безжизненную, порченую землю. Через два метра она заканчивалась резко как обрубленная, сплошной линией по всему лесу с запада на восток.

Там появилась трава, другая. Густые светящейся линии плелись по земле, переплетаясь между собой и плавно огибая торчащие толстые корни. Трава мерцала синим и зелёным цветом слишком тускло, но её было настолько много, что стволы деревьев освещались аж до середины. А уж корни их всюду подсвечены синим и зе…

Перещёлкивая хитиновыми лапками, продолговатая гусеница вынырнула из-под корней и взметнулась вверх по кривому стволу. Я лишь успел мельком разглядеть тело из восьми овальных секций, раскачивавшихся как тёплый жир, и короткий мех болезненно-коричневого цвета с пёстрыми узорами. Морду причудливой гусеницы я не успел рассмотреть, но заметил кое-что другое. И призадумался.

Эту хрень нельзя называть гусеницей, совсем нельзя. У нормальных гусениц лапки микроскопические, их много и крепятся они к нижней части тела — но у этой гусеницы они похожи на ноги крапа и по три пары крепились к верхней части каждого овального сегмента. Это порождение шизофренической фантазии скверны можно сравнить с пауком-сенокосцем, вот только пауки передвигаются с помощью лап, а не одновременно и с помощью лап, и сжимая-разжимая сегментированное тело.

Стоило гусенице пропасть за высокими ветвями, как дерево начало вытягиваться к небу, раскладывая ствол гармошкой. Несколько секунд и из образовавшихся бугристостей выстрелило множество розовато-белых щупалец. Длиной в руку, они по-всякому извивались, пытаясь отыскать добычу. И не найдя, втянулись в ствол. Следом за ними дерево сложилось обратно.

Вдали виднелись группы странных цветов, больше похожих на скопление невысоких пальм. С толстыми, но крайне гибкими стеблями и без листвы. Сами их цветы переливались тусклой радугой и своими лепестками напоминали раскидистую листву пальм. С очень острыми краями листву пальм. Такую листву, которая могла в секунду свернуться трубочкой и скрутится в перестатике, растирая в пыль случайно попавшую на них букашку.

Эти твари всех форм и размеров копошились на светящейся траве, юрко перепрыгивали на корни деревьев и взбегали по стволам. Двух, трёх, четырёх, десятилапые, с хвостами и без, с крыльями и без оных, со всевозможными головами. Словно собрали каждый из существующих видов жуков, разобрали на части и дали больному на всю голову психопату сказав: «Собери себе игрушки сам».