В постели со Снежной Королевой - Тронина Татьяна Михайловна - Страница 52

Они с Викой ссорились, но редко и незлобиво. Это были не скандалы, а именно ссоры — легкие, пустяшные, без смертельных оскорблений. Один раз Селетин назвал Вику «глупышкой», да и то полушутя. Один раз за столько лет их мирной супружеской жизни! Но как она обиделась…

Селетин потом месяца два переживал, весь извелся — так невыносимо было вспоминать ее обиженные, полные слез глаза. Проще было отрубить себе руку, чем вновь увидеть их!

А потом началось это.

Селетин не сразу заметил перемены, произошедшие в жене. Спустя десять лет их безмятежного супружества что-то изменилось. Что-то неуловимое, на первый взгляд несущественное…

Все было как прежде — она часами болтала с подругами по телефону, бегала на свои курсы и семинары, тайком читала детективы, тайком смотрела телевизионную жвачку, обсуждала с ним, с Селетиным, какие-нибудь важные семейные проблемы — например, стоило ли покупать при нынешней московской погоде шубку «в пол» или ограничиться коротким меховым жакетом? Менять гардины на окнах или — ну их, пусть еще повесят?.. Ехать в сентябре в Испанию или в Италию?..

Но все это делалось как-то уже формально, без прежнего ажиотажа. Словно было нечто более важное, что целиком занимало Вику. Какая-то тайная мысль.

Поначалу Селетин не придал этому особого значения. Вика была хороша как никогда — ангел со светлыми кудрями и небесно-синим взглядом. Хороша и счастлива. Однажды он поймал на себе ее виноватый, счастливый взгляд. «Что ты? Чему радуешься? Ну-ка, поделись!» — шутливо потребовал он

«Не могу, — ответила она. — Ты рассердишься». — «Брось, когда это я на тебя сердился?» — засмеялся он. «Все равно, не могу! Потом, может быть…»

Он тогда решил, что Вика придумывает очередной план — например, как сменить гарнитур на кухне. Иди покрасить потолок в оранжевый цвет. Записаться на курсы — в этот раз на какие-нибудь особенно вычурные…

Но шло время, а тайны своей она не открывала. Период счастья сменился раздражительностью. Потом снова наступил период счастья — Вика не ходила, а летала. «Селетин, это меня. Не подходи!» — кричала она, заслышав телефонную трель. «Кто звонил?» — иногда из любопытства спрашивал он. Вика отвечала, что это Надя (Нина, Зоя, Амалия Карловна и т. п.). «Селетин, мы с девчонками решили устроить вечеринку, ты меня отпустишь?» — «Иди, конечно!» — удивлялся он. Раньше она никогда не спрашивала его разрешения…

Потом, совершенно случайно, узнал от Нади (или это была Нина? Зоя? Амалия Карловна? Впрочем, не суть важно), что никакой вечеринки не было.

Бог весть, где в тот вечер пропадала Вика.

Селетин не стал ее ни о чем спрашивать, но несуразности и странности в их семейной жизни становилось все больше и больше.

Когда он понял наконец, что у жены есть любовник, то период счастья у Вики сменился периодом лихорадочной деятельности. Она порхала из одного салона красоты в другой, раз в неделю меняла цвет волос, посещала какие-то распродажи, возвращаясь с ворохом одежды… Потом было некоторое затишье, а далее Вика снова стала пропадать. Селетин надеялся, что все это скоро кончится, что она вернется к нему — прежним, простодушным и веселым существом. Но это не происходило.

Он ни с кем не мог поделиться своей тайной. Это было невыносимо — терять любовь Вики…

Однажды она принялась плакать — горько, без всякой причины. Плакала на плече у Селетина, не признаваясь, что же так ее расстроило. «Ты просто пожалей меня, Селетин… Ни о чем не спрашивай — просто пожалей!»

Наступил период слез и отчаяния.

«Вика, ты не хочешь со мной поговорить?» — «О чем? — она делала удивленные, пустые-пустые глаза. — Ах, Селетин, отстань, у меня что-то голова разболелась!»

А потом…

Потом настал тот день.

Как описать то холодное, мрачное отчаяние, с которым он хоронил ее? Приступы ненависти и бессильного раздражения. Отчаяние. Тоску. Ненависть к самому себе. Ненависть к неведомому сопернику. Он не мог смириться со смертью Вики — потому что они так и не смогли объясниться.

…Селетин посмотрел в зеркало. На заднем сиденье, свернувшись в клубочек, спала темноволосая женщина с румяным, счастливым лицом.

— Алена! — позвал он, глядя на ее отражение.

— Что? — пробормотала она, не открывая глаз.

— Проснись. Мы уже приехали…

Лариса Викторовна, как ни странно, отнеслась к просьбе Алены с пониманием. «Вам надо поговорить с Ирмочкой? Хорошо, я дам ее адрес. Вы должны пре-

одолеть свое чувство к этому чудовищу, к этому монстру…» — «Простите, Лариса Викторовна?..» — «К моему бывшему зятю — вот к кому! Только учтите, этот адрес — большая тайна. Сколько поклонников мечтают увидеть свою звезду!» — «Лариса Викторовна, я все понимаю… Никому и никогда». — «Я вам верю, Алена», — торжественно заключила та.

Ирма Ивлева жила в высоком новом доме на берегу реки.

Как смутно помнила Алена из светских сплетен, квартиру в этом доме Ирме подарил один из ее поклонников, отечественный Крез, нефтяной магнат, чье имя тем не менее не разглашалось даже желтой прессой, столь любящей скандалы и сенсации.

…Дверь Алене открыла пожилая полная домработница (или горничная?) с открытым, добрым лицом, в белом кружевном переднике, с аккуратным пучком на затылке. Выглядела эта домработница настолько классически, в духе социалистического реализма, что с нее хоть сейчас можно было картину писать..

— Прошу… Ирма Константиновна уже ждет вас в гостиной, — ласково сказала домработница-горничная, помогая ей раздеться.

Перед тем как войти в гостиную, Алена придирчиво оглядела себя в большое зеркало, висевшее в прихожей. Ради этого визита она облачилась в синее концертное платье, волосы заколола в высокую прическу, сделала умеренно-торжественный макияж, а на палец надела свое сапфировое колечко. Как-никак к самой Ирме Ивлевой шла!

— Доброе утро, — с нежностью и печалью произнесла знаменитая танцовщица, полуприподнявшись с роскошного кожаного дивана нежно-персикового цвета. В неярко-желтом брючном костюме, больше напоминающем пижаму… — Алена? Вы ведь насчет Викуси пришли поговорить? Прошу, садитесь.

Алена опустилась в мягкое, точно облако, кресло.

Все в квартире Ивлевой было мягким, ласковым, нежным, что полностью соответствовало облику хозяйки. Приятные пастельные цвета, золотистое сияние от многочисленных светильников, хрустально-прозрачные зеркала, уютная роскошная мебель, изящные безделушки повсюду. В углу — старинные напольные часы, в которых маятник методично отмерял время. Коллекция плюшевых медведей, одним своим видом вызывавших слезы умиления…

— Спасибо, что согласились меня принять.

— Ну что вы, какие пустяки! Память о Викусе — это для меня святое… — печально произнесла Ивлева. — Так что вы хотели узнать?

Хозяйка на персиковом диване излучала само участие.

Домработница в фартуке скромно прикатила тележку с чаем, фруктами и воздушного вида пирожными.

— Спасибо, Верочка, — ласково кивнула Ивлева домработнице, и та тихо исчезла.

— Ирма, вы давно знали Вику?

— О, очень давно! — улыбнулась хозяйка с ностальгическим выражением на идеально-правильном лице. — Когда еще совсем девчонками были…

— Вы одобряли ее замужество?

— Ах, это вы про Романа… А что Роман? Роман Селетин, Викусин муж, всегда был очень занятым человеком. Я, честно говоря, редко с ним сталкивалась. Они заходили ко мне вместе раза три, четыре… В основном мы встречались с Викусей в квартире ее родителей.

— Вика хорошо о нем отзывалась?

— Да, хорошо… — послушно кивнула Ивлева. — Впрочем, особо мы о нем не говорили. Лариса Викторовна его не любила.

— А о чем вы говорили?

— Об искусстве. О моде… Господи, ну о чем еще могут говорить девушки!

— Вика была старше вас.

— Ну и что? — пожала плечами Ивлева, снисходительно улыбаясь. — На самом деле она была много младше меня… Дитя, самое настоящее дитя!

— Вы все знали о ней?

Лицо Ирмы не дрогнуло, оно осталось безмятежным и ласковым.