Священник (ЛП) - Бруен Кен - Страница 33

Начал действовать кофеин. У меня шел всего второй день, когда я мог пить настоящий кофе; привкус кофе без кофеина — ад на колесиках. И я вышел за дверь — это тоже физические упражнения. Дошел до «Рош», блуждал по проходам, пока не нашел мороженое. Черт, ну и ассортимент. Ненавижу выбор, я в нем путаюсь. В детстве мороженного было шиш да маленько. Может, разве что на первое причастие. На выбор — ванильное или ванильное. Когда к рожку добавили шоколадную крошку, в городе только об этом и говорили. В «Вулворте» их выставили на особую витрину, назвав «99». Я спросил отца, почему они так называются, и он ответил, что из-за шоколадной крошки это уже не стопроцентное мороженое. Объяснение ничем не хуже других.

Это было все, что есть на земле от рая. Помню, как дал себе клятву: когда вырасту, буду жить только на картошке фри и «99». Мы звали фри «чипсами» — да и до сих пор зовем. Все остальное скатилось к чертям.

Пока я бился над дилеммой, подошла Лиз Хэккет — завсегдатайница «Рош». Родом из Вудки, она воплощала в себе все самое лучшее от Голуэя: дружелюбная, теплая, любопытная, но без навязчивости. Она сказала:

— Джек Тейлор, ты ли это?

Не бывает более ирландских или приветливых вопросов. Я согласился, что это я, и она сказала:

— Я и не принимала тебя за любителя мороженого.

Это с чего бы?

Я кивнул, потом объяснился:

— Это не для меня, а для монашки.

Для нее это прозвучало так же странно, как и для меня, но она это умело скрыла, и я спросил:

— Какой вкус понравится монашке?

Лиз взглянула на витрину и спросила:

— А из какого она ордена?

Сперва решил, она шутит. Не шутила, и я спросил:

— А в чем разница?

Она заговорила терпеливо, будто я не виноват в своем невежестве:

— Сестры милосердия любят пломбир. Сестры Введения — они любят шоколадное, а закрытые ордена непривередливые.

Я был потрясен:

— И откуда ты столько знаешь?

Она смиренно улыбнулась:

— Когда ты в закрытом ордене, мороженое — это очень серьезное дело.

Поскольку я не представлял, из какого ордена сестра Мэри Джозеф, отталкиваться было не от чего. Глянул на американский бренд «Бен энд Джерри», сказал:

— Что-нибудь поярче.

Лиз засомневалась:

— Ты уверен?

Нет, но фиг с ним, что она — пожалуется? И что мне с того, понравится ей или нет? Приди в себя, Джек.

После недолгой дискуссии Лиз заявил, что, если бы брала для себя, угостилась бы «Хаген-Дас», вкус «клубничный пирог», и не успел я спросить, как она добавила:

— Производители искали какое-нибудь экзотичное название и в итоге выбрали «Хаген-Дас». Это ничего не означает.

Теперь я знал об этом слишком много. Поблагодарил Лиз, и она добавила:

— Береги себя, хорошо?

Сохрани ее Господь, добрую душу.

21

По Сент-Патрик-авеню, мимо дома сталкера, я шел с неким трепетом, чуть ли не ожидая, что он сейчас выскочит. Но все было спокойно, если не в Багдаде, то хотя бы на улице. Перед церковью глянул на часы — десять двадцать пять, — и заметил человека, сидевшего у стены. Малачи бы это не понравилось. Светило солнце, но в воздухе разлилась прохлада. Парень в джинсе, с красным платком на шее, обозначавшим, что он француз или юродивый, оторвался от книжки, когда увидел, как я подхожу, и сказал:

— День добрый, приятель.

Австралиец.

Я кивнул, и он поднял книжку — «Артемис Фаул» Оуина Колфера:

— Чертовская книжка.

— Тебе тут не холодно? — спросил я.

Не то чтобы меня это волновало. Он потянулся, сказал:

— Мне? Не чувствую. В Ирландии разве бывает холодно?

Я отработал для совета по туризму, сказал:

— Специально — нет.

Он убрал книжку:

— Надо заморить червячка. Порекомендуешь место?

— «Пакен», на Форстер-стрит, там большие порции с жареным мясом.

Он облизал губы, потер ладони:

— Красота, вот это по мне. До встречи, приятель.

И ушел с платком, развевающимся на ветру, напомнив мне о слухе, что следующим летом в Голуэй приедет Боб Дилан. Вот за его концерт я бы отвалил немалые деньги. Он мне нравится, потому что старше меня. Пока Боб обгоняет по возрасту, мне еще рановато на погост. Служба закончилась, наружу побежал ручеек, в основном — старики не в самом приподнятом расположении духа. Видать, Малачи — не самый харизматичный проповедник. Прошло десять минут, и я уже начал переживать, что мороженое растает. Малачи появился в туче дыма и ворчания, прошел мимо и, когда я не последовал за ним, развернулся и гаркнул:

— Идешь или нет?

— А мы больше не здороваемся, не прикидываемся приличными людьми?

Он выкинул сигарету и тут же закурил новую, сказал:

— Мне сегодня не до приличий.

— Ну вы подумайте.

Я пошел рядом, и мы направились к Колледж-роуд. Он бросил взгляд на пакет из «Рош», сказал:

— Надеюсь, там не алкоголь.

— Там мороженое — и это не твое дело.

Он уставился на меня:

— Пол-одиннадцатого, кто ест в такой час?

Хотелось отодрать его за уши. Сказал:

— Я слышал, она любит полакомиться.

Он не ответил. Мы остановились у дома на полпути по холму, и он спросил:

— Может, бросишь уже это дело?

Я ответил правду. Как говорил Шон Коннери, дальше — уже их проблемы.

— Не могу.

Он вставил ключ в дверь, сказал:

— Что ж, я буду присутствовать… во время… допроса. Помни, ей уже за семьдесят.

Я схватил его за руку, не стал разбавлять гнев в голосе:

— А ты помни, что священнику отрубили голову, а она о нем все знала. И нет, присутствовать ты не будешь. Опять тебе газетчиками пригрозить?

Мы вошли в маленькую комнату с большим изображением Пресвятого Сердца на стене. На деревянном полу — ни пятнышка, аж сияет. Он крикнул:

— Сестра, мы пришли!

Предупредил меня:

— Помни о манерах.

Я услышал тихие шаги — и вошла монашка. Настолько монашковая, что прям карикатура. В тяжелой рясе, с большим серебряным распятьем, фигура на кресте — в лютых мучениях. Ряса спадала до самых туфель — крошечных, черных и кожаных, почти как у танцоров риверданса. Лицо — без морщин, прекрасная кожа и беспокойные голубые глаза. Слегка сутулая, с крошечной улыбкой, в которой явно ощущался страх.

— Доброе утро, сестра, — сказал Малачи. — Это Джек Тейлор, он займет пару минут вашего времени.

Меня поразил его голос: не просящий, а добрый, словно он разговаривает с отсталым стеснительным ребенком. Она посмотрела на нас, потом спросила:

— Не желаете чаю? У меня стоит чайник и есть содовый хлеб, с пылу с жару.

Чтобы позлить Малачи, чуть не попросил большой «Джеймисон», но он сказал:

— Я буду в другой комнате. Позовите, сестра, когда закончите.

Как только она поняла, что останется наедине со мной, на ее лице вспыхнула тревога. Он пронзил меня взглядом, пригладил ее по руке и ушел. Я выждал еще секунду, потом предложил ей промокший пакет, сказал:

— Мне сказали, вы такое любите.

Она взяла пакет, не заглянула:

— Не стоило волноваться, но благослови вас боже. Присаживайтесь, пожалуйста.

Я присел. Она осталась на ногах, готовая бежать.

— Вы знали отца Джойса? Хорошо знали? — спросил я.

К чему ходить вокруг да около: времени в обрез, Малачи мог в любой момент передумать. Она поморщилась, подтвердила. Прятала от меня глаза, чем очень раздражала, так что я решил быстро поставить ее на место, прошелестел:

— И вы знали, что он делает с мальчиками, служками?

Монашки врут? Почему бы и нет, но вот возможность им наверняка представляется не часто. Она глубоко вздохнула, кивнула. Я ожидал оправданий. Очевидно, она тоже следовала правилу Шону Коннери. Я подбавил в голос стали: