Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 86

Питались Шолоховы с малоросским размахом.

«Кормили нас, – признаётся Левицкая, – и стерлядью, и молодым барашком, дикими утками, куропатками, цыплятами. Подкладывали, не спрашивая согласия, а после обеда обязательно пили холодное молоко…» – стол минимум наполовину состоял из охотничьих трофеев хозяина.

Левицкая настаивала: «Его знаменитый “собственный” дом, о котором литературная братия распускала всё время сплетни (“Шолохов построил себе дом…”), мало чем отличается от обычных домов Вёшенской станицы.

Три комнаты, по московскому масштабу очень низких, передняя с лежанкой, застеклённая галерейка – вот и всё великолепие шолоховских хором. Кухня и все хозяйственные кладовушки помещались “в низах” – помещение под домом, очень чистенькое, с русской печью и прочим, как полагается в деревне. Здесь заправляет всем “бабушка Даниловна” – мать М. А.».

«Никогда не сказала бы, что это кабинет молодого писателя! Маленькая комнатка; кровать, над которой на ковре развешано огромное количество самого разнообразного оружия; несколько ружей, казачья шашка в серебряных ножнах, нагайка с рукояткой из козьей ножки, ножи, револьверы».

(В другой раз, новые уже гости пересчитали оружие: четыре ружья, два револьвера и кавказская сабля в серебряных ножнах.)

«В углу этажерка с пластинками для патефона, письменный стол, шкаф с книгами в хороших переплётах. Книги почти все дореволюционного издания, классики, критики: Толстой, Тургенев, Герцен, Белинский, Бунин, Андреев, Блок».

«На письменном столе нет привычных нашему глазу вещей: письменного прибора и прочего, стоит чернильница и лежит ручка, да останавливает внимание только жёлтый портфель, туго набитый, очевидно бумагами. Это единственный предмет, который хотя бы косвенно намекает на “профессию” хозяина комнаты».

«В маленькой столовой – большой четырёхламповый радиоприёмник и патефон».

«Двор – обычный деревенский двор; есть амбар, где летом живёт бабушка («прохладнее») и в жару обедает там же; сарай с сеном, другой, где живёт корова и серая лошадь (опять же знаменитый “серый жеребец”, оказавшийся довольно старой военной лошадью, слепой на один глаз), курятник… Вот и всё “поместье” Шолохова, о котором было так много разговоров в рапповских кругах. Да, ещё не менее знаменитый “баркас” – небольшая рыбацкая лодчонка, изрядно протекающая…»

Из предполагаемых излишеств Левицкой были замечены только домработница Санька – «загорелая толстая казачка с большими серебряными серьгами», помощник по хозяйству Николай и картины на стенах. «Плохие» – призналась Левицкая.

Наверняка то были подарки московских приятелей. Не прятать же.

Анастасия Даниловна, вспоминала Левицкая, вставала рано – около пяти утра; впрочем, это обычный график крестьянских домов, имеющих хозяйство. Помимо коровы, лошади и кур Шолоховы держали ещё поросят и четыре охотничьих собаки. Сам хозяин поднимался попозже и тут же включал радио. «Он живёт какой-то своей особой жизнью, иногда обращая внимание на мелочи, окружающие его (выбросил все цветы из комнат – “без них лучше”), иногда не замечая или делая вид, что не замечает обстановки и людей, окружающих его», – пишет Левицкая.

Этот оборот – «делая вид» – очень точен: Шолохов, конечно же, всё замечал, но как всякий казак – или, если угодно, как всякий мужской представитель местного населения – не считал нужным, тем более в присутствии столичных женщин, размениваться на детали.

В этом, быть может, таился своеобразный шолоховский форс.

«Охота, которой он увлекается, рыбная ловля и прочее нужны ему не сами по себе, а для каких-то своих особых целей; ему нужна поездка в степь, ночёвка на берегу Дона, возня с сетями для того, чтобы получить эмоциональную зарядку, что-то ещё ярче пережить, заставить других говорить, раскрывать своё сокровенное…»

Едва ли не самой поразительной для Левицкой шолоховской чертой стало его весьма своеобразное, в меру язвительное остроумие.

«Сколько шуток добродушных, – пишет она, – но иногда очень острых, попадало бедному “Ваське” Кудашёву. Его аппетит, сожжённая спина и плечи (не умеренно накинулся на солнце), бормотание во сне – всё подвергалось обстрелу. И словечки М. А. были иногда так неожиданно метки, что и мы все, и сам “Васька” хохотали от души. Игоря он преследовал за отросшие усы и бороду. И чего только не выдумывал он, сидя за обедом, по поводу усов».

«…не было ни одного человека, в котором М. А. не подметил бы слабых сторон и не начал бы подшучивать. Даже меня он не оставлял в покое, хотя и осторожнее, чем других, но всё же нет-нет, да и метнёт стрелу».

Доставалось и тестю Громославскому, который был тут же и участвовал в застольях, и всем прочим Громославским, и заехавшим на совместную охоту товарищам, и соседям.

Перед нами – создатель Прохора Зыкова в «Тихом Доне», Щукаря в «Поднятой целине», трагикомических сцен романа «Они сражались за Родину».

Склонность к розыгрышам и шуткам на грани дозволенного, раздаче забавных прозвищ соседям, животным и даже домашней птице, – вообще иронический, смеховой взгляд на мир – в целом свойствен жителям Верхнего Дона вообще. Весьма своеобразное остроумие разительно отличает верхнедонцев не только от рязанцев или волжан, но даже от казаков Нижнего Дона – в этом смысле куда более серьёзных и суровых.

Шолоховская проза – не только дело рук конкретного человека, но и порождение определённой географической местности, запечатлённой событийно, исторически и с учётом местного эмоционального колорита. Книги Шолохова не смог бы сымитировать даже живший в недалёком соседстве литератор.

Но что ещё мы видим за шолоховским остроумием, за всем его, так тонко подмеченным Левицкой поведением?

Ему 25 лет, и он привык быть доминантой везде и всюду – не только в доме, а вообще в любом сообществе, – среди людей, которые, как правило, его старше.

Шолохов был самым известным, самым влиятельным, и, наверняка, самым обеспеченным человеком на Верхнем Дону, хоть и не стремился выделяться. Меж домочадцев и станичников, меж заходивших и заезжавших к нему – а это были окрестные председатели колхозов и совхозов, работники ГПУ, коммунисты – он совершенно органично являлся центром, определяющей силой.

У Лугового сказано, как на посиделки в вёшенском доме «Михаил Александрович приглашал и районных руководителей с жёнами. Очень часто на этих встречах Шолохов читал отрывки из «Тихого Дона». Читать он умел…»

Никакого значения не имели ни возраст, ни жизненный опыт навещавших Шолохова участников войн, тюремных сидельцев, профессиональных революционеров. Всё равно главным был он. И вовсе не потому, что книги его рассматривались на уровне ЦК, и не потому, что о нём писали то хвалу, то хулу в советских газетах. Он главенствовал в силу каких-то незримых природных оснований.

Всякий, приближавшийся к немногословному, с «холодными» – Левицкая заметила! – и насмешливыми глазами человеку, почти неизбежно чувствовал его огромность, его сложность, его мощь.

Так, верно, определялись когда-то на казачьем кругу атаманы из числа таких же молодых людей, которым вверяли судьбы: веди, за тобой пойдём, ты вправе казнить и миловать, ты Богом определён и нам дарован.

Но одни этому подчинялись, а другие ещё более яро и мстительно Шолохова ненавидели, желая низринуть его и растоптать.

Левицкая пробыла у Шолохова две с половиной недели – до 6 августа.

В те августовские дни председатель Совнаркома РСФСР Сергей Сырцов разослал по всем партийным организациям содержащее критику коллективизации письмо под названием «Что-то надо делать?».

Одновременно Сырцов создавал, в том числе опираясь на структуры Александра Курса, параллельный ЦК координационный центр.

Назревала крупная политическая схватка.

Вопрос коллективизации был в масштабах страны ключевым. А значит, ключевым был вопрос и утверждения сталинской линии. Литература в этом смысле играла, повторимся, колоссальную роль.