Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 70

Непосредственный начальник Анны носит фамилию Абрамсон.

Бунчука Абрамсон очаровал.

«…шагая с провожатым на квартиру Абрамсона, Бунчук всё думал о нём: “Вот это парень, вот это большевик! Есть злой упор, и в то же время сохранилось хорошее, человеческое. Он не задумается подмахнуть смертный приговор какому-нибудь саботажнику Верхоцкому и в то же время умеет беречь товарища и заботиться о нём”».

«Не задумается подмахнуть смертный приговор…» Потом товарища чаем напоит. Идеальный образец большевика.

Преодоление человеческого у Бунчука случается в момент убийства белогвардейца Калмыкова.

«Калмыков, сжимая кулаки, снова срывался с места, шёл толчками, как запаленная лошадь. Они подошли к водокачке. Скрипя зубами, Калмыков кричал:

– Вы не партия, а банда гнусных подонков общества! Кто вами руководит? – немецкий главный штаб! Больше-ви-ки… х-х-ха! Ублюдки! Вашу партию, сброд этот, покупают как блядей. Хамы! Хамы!.. Продали родину!.. Я бы всех вас на одной перекладине… О-о-о! Время придёт!.. Ваш этот Ленин не за тридцать немецких марок продал Россию?! Хапнул миллиончик – и скрылся… каторжанин!..

– Становись к стенке! – протяжно, заикаясь, крикнул Бунчук.

Дугин испуганно затомашился:

– Илья Митрич, погоди! Чегой-то ты? Посто-ой!..

Бунчук с обезображенным яростью, почерневшим лицом подскочил к Калмыкову, крепко ударил его в висок. Топча ногами слетевшую с головы Калмыкова фуражку, он тащил его к кирпичной тёмной стене водокачки.

– Станови-ись!

– Ты что?! Ты!.. Не смей!.. Не смей бить!.. – рычал Калмыков, сопротивляясь».

И далее: «Пуля вошла ему в рот. За водокачкой, взбираясь на ступенчатую высоту, взвилось хрипатое эхо. Споткнувшись на втором шагу, Калмыков левой рукой обхватил голову, упал. Выгнулся крутой дугой, сплюнул на грудь чёрные от крови зубы, сладко почмокал языком. Едва лишь спина его, выпрямляясь, коснулась влажного щебня, Бунчук выстрелил ещё раз. Калмыков дёрнулся, поворачиваясь на бок, как засыпающая птица подвернул голову под плечо, коротко всхлипнул.

На первом перекрёстке Дугин догнал Бунчука:

– Митрич… Что же ты, Митрич?.. За что ты его?

Бунчук сжал плечи Дугина; вонзая ему наставленный, неломкий взгляд, сказал странно спокойным потухшим голосом:

– Они нас или мы их!.. Серёдки нету. На кровь – кровью. Кто кого… Понял? Таких, как Калмыков, надо уничтожать, давить, как гадюк. И тех, кто слюнявится жалостью к таким, стрелять надо… понял? Чего слюни развесил? Сожмись! Злым будь!»

Бунчук пытается «сжаться», стать «злым», но окончательно выгорает на страшной своей работе.

«В эту же ночь Бунчук с командой красногвардейцев в шестнадцать человек расстрелял в полночь за городом, на третьей версте, пятерых приговорённых к расстрелу. Из них было двое казаков Гниловской станицы, остальные – жители Ростова.

Почти ежедневно в полночь вывозили за город на грузовом автомобиле приговорённых, наспех рыли им ямы, причём в работе участвовали и смертники и часть красногвардейцев. Бунчук строил красногвардейцев, ронял чугунно-глухие слова:

– По врагам революции… – и взмахивал наганом, – пли!..

За неделю он высох и почернел, словно землёй подернулся».

Его подруга – еврейка Анна – пытается уговорить Бунчука отказаться от должности командира расстрельной команды.

Он в ответ:

«– Я не уйду с этой работы! Тут я вижу, ощутимо чувствую, что приношу пользу! Сгребаю нечисть! Удобряю землю, чтоб тучней была! Плодовитей! Когда-нибудь по ней будут ходить счастливые люди… Может, сын мой будет ходить, какого нет… – Он засмеялся скрипуче и невесело. – Сколько я расстрелял этих гадов… клещей… Клещ – это насекомое такое, в тело въедается… С десяток вот этими руками убил… – Бунчук вытянул вперёд сжатые, черноволосые, как у коршуна когтистые, руки; роняя их на колени, шёпотом сказал: – И вообще к чёрту! Гореть так, чтобы искры летели, а чадить нечего… Только я, правда, устал…»

Из романа будет вырезан большой фрагмент, где Бунчук пытается вступить в близость с Анной, но оказывается по-мужски бессилен.

«Бунчук сжал её пальцы так, что они слабо хрустнули, в расширенные, омутно черневшие, враждебные глаза врезал свой взгляд, спросил, заикаясь, паралично дёргая головой:

– За что? За что судишь? Да, выгорел дотла!.. Даже на это не способен сейчас… Не болен… пойми, пойми! Опустошён я…»

История с импотенцией Бунчука и бездетностью Штокмана предвещает целую череду бесплодных большевиков у Леонида Леонова.

В этом была заложена жуткая метафизическая западня: они свершают великий переворот – но детей у них не будет.

Шолохов и Леонов угадали: Советская власть вместилась в одну семидесятилетнюю человеческую жизнь. Результаты революции передать оказалось некому – у неё не было наследников.

При иных обстоятельствах роман мог бы застрять в согласованиях намертво.

Достаточно было одного внимательного литературного комиссара, который, закрыв рукопись, поднял бы уставшие глаза и спросил:

– Товарищи… Вы что, с ума сошли?

На шолоховскую удачу, выход первой книги романа совпал с очередным витком развернувшейся внутрипартийной борьбы: группа Сталина атаковала Троцкого и победила.

17 января 1928-го Троцкий был выслан из Москвы в Алма-Ату. Общеизвестным было то, что он имел к расказачиванию прямое отношение. Это косвенно давало возможность публичного переосмысления вопроса о казачестве.

Пока Советская власть не закаменела, в стыках и расщелинах идеологии ещё могли вырасти самые диковинные цветы. И «Тихий Дон» – не единственный плод, родившийся в эпоху, совмещавшую великое творческое освобождение масс и жесточайшее государственное давление.

В мартовском номере главной советской газеты «Правда» была опубликована статья Александра Серафимовича «Тихий Дон». Шолохова эта публикация застала в Букановской, вычитывающим второй том романа.

Начал читать – и кровь прилила к лицу.

Ах, как жаль, что не дожил отец! Ну, пусть хоть Громославский узнает, кого он в насмешку одарил кулём муки в приданое к дочери.

Серафимович писал: «Ехал я по степи. Давно это было, давно, – уж засинело убегающим прошлым.

Неоглядно, знойно трепетала степь и безгранично тонула в сизом куреве.

На кургане чернел орёлик, чернел молодой орёлик. Был он небольшой, взглядывая, поворачивал голову и желтеющий клюв…

Пыльная дорога извилисто добежала к самому кургану и поползла, огибая.

Тогда вдруг расширились крылья, – ахнул я… расширились громадные крылья. Орёлик мягко отделился и, едва шевеля, поплыл над степью.

Вспомнил я синеюще-далёкое, когда прочитал “Тихий Дон” Мих. Шолохова. Молодой орёлик желтоклювый, а крылья размахнул…»

Это надо было уложить в голове.

Не просто рядовое издание, каких много, а сама «Правда» славила его: та самая газета, где публиковались главные вести Страны Советов, где генсек и наркомы выступали с государственными речами.

«Правда» устами Серафимовича во всеуслышание на всю страну определяла Михаила Шолохова как литератора, размахнувшего громадные крылья.

Нет, ну видано ли?

Он ещё не знал, какое количество его коллег по ремеслу испытало мучительную судорогу зависти: как так? да кто он такой? – о них в «Правде» не упоминали, и шансов на такой панегирик не было – от лица, повторимся, не только члена РКП(б) с 1918 года, но ещё и самого маститого, старейшего на тот момент советского писателя – ведь Горький был за границей, вернувшийся Алексей Толстой ещё недобрал веса, а Вересаев, Сергеев-Ценский, Вячеслав Шишков и другие в негласной табели о рангах находились безусловно ниже.

21 апреля 1928 года Шолохов выехал из Букановской в Москву. Жене написал, что по пути впервые видел разлив Хопра. В Михайловке хотел купить билет до Москвы, но, «несмотря на то, что на станцию пошёл рано, билетов на сегодня уже не было. Страшно неприятно жить на полпути, не люблю. Думаю два дня этих убить на правку 5 части, там ещё осталось мне 90 стр.».