Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 42

Григорий помрачнел. После долгого раздумья сказал:

– Это плохая новость.

– Она тебя не касается. Нехай хохлы думают. Набьют им зады до болятки, тогда узнают, как восставать. А нам с тобой это вовсе ни к чему. Мне за них нисколько не больно.

– Мне теперь будет трудновато.

– Чем это?

– Как – чем? Ежели и окружная власть обо мне такого мнения, как Кошевой, тогда мне тигулёвки не миновать. По соседству восстание, а я бывший офицер да ишо повстанец… Понятно тебе?

Прохор перестал жевать, задумался. Такая мысль ему не приходила в голову. Оглушённый хмелем, он думал медленно и туговато.

– При чём же ты тут, Пантелевич? – недоумённо спросил он.

Григорий досадливо поморщился, промолчал».

В числе прочего Прохор Зыков сообщил Мелехову ещё одну исторически подтверждённую новость: «Платона Рябчикова с месяц назад расстреляли». Это реальное историческое лицо, бывший белогвардейский офицер, участник бандитских действий в окрестностях Каргинской, действительно пойманный и расстрелянный.

27 декабря Верхнедонской окружной исполком выпустил обращение: «Если население хочет избегнуть тех наказаний, которое понесут за укрывательство бандитов, оно должно на хуторских собраниях немедленно вынести постановления:

– о выдаче скрывающихся бандитов и дезертиров;

– об охране советских работников, которые работают в хуторе или около него;

– о немедленной сдаче оставшегося оружия».

И следом ещё более жёсткий приказ № 37:

«Всем станисполкомам, хуторским советам, милиции, всем гражданам округа:

– всех пойманных с оружием в руках расстреливать на месте;

– в хуторах, в которых будут случаи убийств советских работников, брать заложников из числа кулаков и богатеев;

– в случаях, если после взятия заложников убийства в хуторе повторяются – заложников расстреливать;

– хутора, поднявшиеся против Советской власти, беспощадно сжигать».

Любопытную историю Шолохов рассказал в устной беседе уже в 1982 году: как его отправили с пакетом в станицу Вёшенскую к председателю окрисполкома Михаилу Петровичу Мошкарову.

Привёз, вручил. В кабинете людно, накурено. Ведут речь про местные банды. В те дни окружком мобилизовывал коммунистов в ЧОН – прежний состав повыбили. Мошкаров, прочитав донесение, спрашивает Шолохова: как дела в Каргинской? Дежурят ли по ночам чоновцы в ревкоме?

– А сколько там всего-то в отряде чоновцев? – досыпал вопросов военком, сидевший рядом с председателем.

– Душ двадцать будет, – отвечает Шолохов.

– Что ж так мало? А ты чоновец?

– Нет. Хотел вступить, отказали.

– Я тебя рекомендую в ЧОН, – сказал Мошкаров.

История на этом обрывается; Шолохова в ЧОН так и не взяли, но что характерно – Шолохов появляется в окрисполкоме примерно тогда же, когда туда является на регистрацию Григорий Мелехов.

«Тихий Дон»: «В окружном военном комиссариате было многолюдно и шумно. Резко дребезжали телефонные звонки, хлопали двери, входили и выходили вооружённые люди, из комнат доносилась сухая дробь пишущих машинок. В коридоре десятка два красноармейцев, окружив небольшого человека, одетого в сборчатый романовский полушубок, что-то наперебой говорили и раскатисто смеялись. Из дальней комнаты, когда Григорий проходил по коридору, двое красноармейцев выкатили станковый пулемёт. Колёсики его мягко постукивали по выщербленному деревянному полу. Один из пулемётчиков, упитанный и рослый, шутливо покрикивал: “А ну сторонись, штрафная рота, а то задавлю!”».

В который раз видим, что Шолохов сюжет чаще всего строил так, чтоб главный герой видел своими глазами ровно то, что тогда же видел своими глазами автор. Каждая деталь говорит о зримой достоверности, – колёсики пулемёта на выщербленном полу, весёлый пулемётчик, – тот самый, что, выходя на улицу, столкнулся с Шолоховым.

Согласно роману, в станице Вёшенской Мелехов встретил нашего общего знакомого.

«Григорий повернулся. К нему подходил Яков Фомин – однополчанин Петра, бывший командир мятежного 28-го полка Донской армии.

Это был уже не тот Фомин, нескладный и небрежно одетый атаманец, каким его некогда знавал Григорий. За два года он разительно изменился: на нём ловко сидела хорошо подогнанная кавалерийская шинель, холёные русые усы были лихо закручены, и во всей фигуре, в подчёркнуто бравой походке, в самодовольной улыбке сквозило сознание собственного превосходства и отличия.

– Какими судьбами к нам? – спросил он, пожимая руку Григория, засматривая в глаза ему своими широко поставленными голубыми глазами.

– Демобилизован. В военкомат заходил…»

В разговоре Фомин вспоминает, как дружил с покойным Петром Мелеховым (на самом деле, как мы знаем, с Павлом Дроздовым), и даёт Мелехову прямой совет: уходить. Его, как бывшего белого офицера, пусть и воевавшего за красных, ничего хорошего не ждёт: «За эту неделю трёх подхорунжих с Дударевки привезли, одного с Решетовки, а с энтой стороны Дона их пачками везут, да и простых, нечиненых, казаков начинают щупать».

Через несколько дней Григорий Мелехов бежит из Татарского – это в романе.

Что до реальности, то в феврале 1921 года в Нижне-Ермаковском хуторе собралась повстанческая группа из четырёх человек. Им фамилии были Мелихов, Меркулов, Атарщиков, Грачёв. Первым делом эти четверо отбили у милиции арестованных хуторян, среди которых была жена Мелихова.

Шолохов эту историю знал.

В части восьмой последней книги «Тихого Дона» Фомин выходит на первый план повествования и становится наряду с Мелеховым главным героем.

Позже, уже после войны, Шолохов скажет однажды, что Фомина знал лично и провёл с ним в спорах-разговорах не один час. Про споры-разговоры подтверждений нет: слишком большая разница в возрасте; но встречались они наверняка не раз, а при случае могли и перемолвиться о том о сём.

Впервые Фомина Шолохов мог видеть ещё в плешаковскую пору; но тогда он ещё совсем был подросток, и едва ли бы взрослый казак стал бы с ним разговаривать о чём-то.

Некоторые исследователи датируют их возможную встречу временем проживания Шолоховых в Рубежном, делая отсылку к прямой речи Шолохова: «Мне пришлось жить с ним в одном хуторе…» Но и здесь безусловная ошибка: красноармейский командир Фомин никак не мог оказаться там во время Вёшенского восстания: его бы тут же и расстреляли.

Шолохов тогда жил в одном хуторе с родителями, женой, детьми Фомина и каждый день ходил мимо его дома.

Познакомиться же они могли в период с июня 1920 года до марта 1921 года: Шолохов постоянно бывал в Вёшенской и во всех окружных хуторах, и там же рыскал в поисках бандитов Фомин.

Наконец, Фомин мог быть знаком с шолоховским отцом ещё с той поры, когда тот держал свою мельницу и кузню в Плешакове. Теперь Александр Михайлович Шолохов руководил каргинской заготконторой № 32 – тоже какой-никакой, а чин. В ходе исполнения приказа о продразвёрстке пути Фомина и старшего Шолохова могли пересечься: тут они и поговорили за новь и быт. Вспомнили общих знакомых. Сын неподалёку оказался, тоже в спор вступил.

Переменчивый Фомин был теперь настроен к новой власти отрицательно. Шолохов сухо констатирует в романе: «Перемена в характере Фомина совпала с сообщением, полученным командиром отряда из Вёшенской: политбюро Дончека коротко информировало о том, что в Михайловке, соседнего Усть-Медведицкого округа, восстал караульный батальон во главе с командиром батальона Вакулиным.

Вакулин был сослуживцем и другом Фомина. Вместе с ним они были некогда в корпусе Миронова, вместе шли из Саранска на Дон и вместе, в одну кучу, костром сложили оружие, когда мятежный мироновский корпус окружила конница Будённого. Дружеские отношения между Фоминым и Вакулиным существовали до последнего времени. Совсем недавно, в начале сентября, Вакулин приезжал в Вёшенскую, и ещё тогда он скрипел зубами и жаловался старому другу на “засилие комиссаров, которые разоряют хлеборобов продразвёрсткой и ведут страну к гибели”. В душе Фомин был согласен с высказываниями Вакулина, но держался осторожно, с хитрецой, часто заменявшей ему отсутствие природного ума».