Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 211

Это был скульптор Евгений Викторович Вучетич.

Родившийся в Екатеринославе от серба и француженки, Вучетич провёл юность и молодость в Ростове-на-Дону, здесь выучился в художественной школе. В Ростове после Гражданской остался жить его отец – Виктор Вячеславович, служивший в Белой армии и воевавший на южных фронтах, на перекрёстных дорожках с героями «Тихого Дона».

Скульптор считал себя донским и, создав уже целую галерею скульптурных работ советских военачальников – от Суворова, Кутузова и Дениса Давыдова до Ворошилова, Конева и Жукова, – мечтал воздать дань малой родине: сделать скульптуры Степана Разина и Михаила Шолохова.

С Шолоховым они были знакомы. Вучетич не раз ему предлагал найти время, чтоб посидеть, попозировать, но Шолохов в своей манере уклонялся, – как всегда делал, когда к нему обращались другие, самые знаменитые художники и скульпторы. Всё это казалось ему невыносимым: ничем не занятым, сидеть с глубокомысленным видом.

В очередном разговоре на эту тему Вучетич обронил искреннее слово о шолоховской скромности, на что Шолохов с казачьей скоростью на острое словцо тут же ответил:

– Скромный у бога телёнка съел…

Скромничать, чтобы оценили твою скромность – ещё постыдней.

Вучетич всё равно не отставал. Шолохов смеялся: не могу я, товарищ дорогой, служить истуканом, уволь.

– Нет, Михаил Александрович! – говорил Вучетич; будучи всего на три года моложе Шолохова и обладая уже всемирной известностью, скульптор к писателю всё равно обращался на «вы», в то время как Шолохов ласково звал его «Женюшкой». – Чувствуйте себя, словно меня нет рядом! Занимайтесь своими делами. Я постараюсь даже не слышать, что вокруг вас происходит…

– А как же тогда с природным сходством?

– Я сказал, что я не буду слышать, но я не сказал, что не буду видеть.

К лету 1958-го еле уговорил на две встречи: депутат Шолохов принимал у себя в станице посетителей, а Вучетич сидел за станком. Лежала глина, но он к ней не притронулся за два этих дня ни разу – просто смотрел.

Шолохов то часами выслушивал людей, то много и привычно балагурил, – все вокруг потешались и хохотали до слёз. Потом Вучетич спросит, отчего Шолохов не запишет все эти истории – ведь уморительно смешно получается. Шолохов, посерьёзнев, ответит: есть Гражданская, есть коллективизация, есть Отечественная – вот три трагедии, которыми он живёт. А эти байки только рассказывать интересно. Записывать их ни к чему.

– Мне нужны катастрофы, – сказал он.

Вучетич рассказывал, что первоначально увидел в Шолохове чуть ли не деда Щукаря – а потом на слове «катастрофы» замысел перевернулся и обрёл противоположный смысл.

Шолохов Вучетича – едва ли не лучший скульптурный Шолохов вообще: мягкие, казалось бы, черты лица – ямочка на подбородке, мелеховский чуб, усы, тихий взгляд усталых и чуть прищуренных глаз. Но какое жесточайшее внутреннее напряжение, какая прожитая, пережитая боль за всем этим спрятана, как натянуты мельчайшие жилки на виске!..

Когда Шолохов увидит себя, он спросит:

– О чём он думает?

– О судьбе человека, – был ответ.

Удивительная рифма таится в шолоховской скульптуре и скульптуре Разина, над которой Вучетич работал одновременно. У Разина в подаче скульптора та же тяжёлая мысль и огромный лоб; тот же трагический рисунок бровей, те же напряжённые виски, что у Шолохова, тот же чуб – но только из-под шапки. Атамана он сделает сидящим – с огромными, усталыми руками воина: одной он опирается о колено, другая лежит вяло, почти обессиленно.

Шолохов увидел Разина у Вучетича уже в московской мастерской. Ещё недоделанного – Вучетич работал над ним уже несколько лет, но всё был недоволен. О Разине писатель знал множество песен, они относились к числу самых его любимых. В «Тихом Доне» буйный атаман – символ казачьей несломимой, мучительной воли – упомянут трижды.

Когда, через пару лет, Шолохов приедет в Шотландию – в связи с избранием почётным доктором прав Сент-Эндрюсского университета – тысяча студентов, одетых в красные мантии, встретит его, запев на русском «Из-за острова на стрежень…».

…Шолохов долго рассматривал работу Вучетича и вдруг спросил: «Вот ты, когда б так же сидел – что непроизвольно сделал бы?.. Травину сорвал бы и покусывал!.. Вложи ему цветок бессмертника в руку».

Вучетич так и сделает.

Сидит непобеждённый, с надорванной душою Разин, сжав цветок в огромной руке.

В «Тихом Доне» есть: «Григорий упал на нары, хотел ещё блуждать в воспоминаниях по исхоженным, заросшим давностью тропам, но сон опьянил его; он уснул в той неловкой позе, которую принял лёжа, и во сне видел бескрайнюю выжженную суховеем степь, розовато-лиловые заросли бессмертника…»

Так разинское, в песнях запечатлённое бессмертье в этом, переданном скульптором цветке корешками свилось с шолоховским, с мелеховским.

К сентябрю 1958 года агент Службы разведки и безопасности Нидерландов Йооп ван дер Вилден организовал печать русского текста «Доктора Живаго» в издательском доме «Mouton Publishers» в Гааге. Книга вышла тиражом тысяча экземпляров. 200 книг сразу же переправили в штаб-квартиру ЦРУ в Вашингтоне, 435 были переданы сотрудникам и осведомителям ЦРУ во Франкфурте, Берлине, Мюнхене, Лондоне и Париже, а 365 отправили в Брюссель, где с 17 апреля по 19 октября проходила Всемирная выставка – для раздачи 365 предполагаемым читателям.

23 октября 1958 года, спустя четыре дня после того, как русский вариант книги впервые увидело считаное количество читателей, Нобелевская премия была присуждена Борису Пастернаку – «за продолжение традиций великого русского эпического романа».

В былые времена Шолохов мог бы в раздражении запить, но сейчас махнул рукой. Даже не будучи осведомлённым о трогательных заботах ЦРУ по продвижению русской литературы, он и так всё понимал: шла большая игра, где якобы Шолохова били якобы Пастернаком и потирали руки.

Топорная советская система в ответ начала травить Пастернака. А вместо этого надо было всего лишь расписать, как была провёрнута эта бесстыдная афера. Чтоб и Пастернак понял, что не его самого возвеличивают, но лишь пытаются унизить Советскую Россию, где ему выпало жить и умереть.

…Новый, 59-й Шолохов встретил в Москве, у Левицкой.

Евгении Григорьевне шёл 79-й год. Она болела.

Шолохова, конечно, звали во множество самых разных компаний, но он никуда не пошёл. Сказал, отмахнувшись: «Около неё хочу побыть».

Даже не «с ней» – около неё. Возле единственной на свете женщины, которая была ему как вторая мать.

Дочь Левицкой вспоминала: «У неё обострилась давняя болезнь – диабет и другие недуги. Шолохов привёз к её постели знаменитого профессора Мясникова. Врачи считали больную обречённой, но Шолохов уговорил профессора Гуляева сделать сложную операцию – ампутацию ноги. Михаил Александрович не мог сдержать слёзы в больнице, плакал. Операция прошла успешно. Он навещал маму и так продлил ей жизнь на полтора года…»

14 января 1959-го Шолохов написал Хрущёву, что заканчивает вторую книгу «Поднятой целины», и попросил отпустить его поездить по Европе – с женой, сыном Михаилом и дочерью Светланой. Поставили вопрос на голосование в ЦК. Все, включая Хрущёва, проголосовали «за».

26 марта Шолоховы прибыли в Париж. Весь следующий день гуляли по Версалю – любовались лепниной, расписными потолками и удивлялись на огромные кровати монархов. Шолохов много и едко острил по всем этим поводам.

После первых переводов 1930-х годов, в конце 1950-х во Франции случился повторный шолоховский бум. В 1958 году был опубликован отдельным изданием рассказ «Судьба человека». В 1959 году – «Они сражались за Родину». Начали переиздавать «Тихий Дон» и едва успевали допечатывать новые тиражи.

28 марта Шолоховы отбыли в Рим. Оттуда в Венецию. Оттуда в Милан. Джанкарло Ферретти в газете «Унита» писал: «Шолохов в Милане имеет вид славного ломбардского крестьянина, лет пятидесяти, который празднично, но просто приоделся для поездки в город. Низкий ростом и коренастый, с малыми, но сильными руками, с большой гривой седых волос и такими же усами, в костюме из простой серой ткани, он вовсе не был похож на знаменитого писателя. В его внешности нет лоска “деревенского джентльмена” Фолкнера, нет благообразной святости Хемингуэя…»