Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 194

Из ушедших советских писателей выше был результат только у Николая Островского: роман «Как закалялась сталь» был переведён на 78 языков. Но «Рождённые бурей» – уже на 25. Затем шла «Педагогическая поэма» Макаренко, переведённая на 52 языка.

Советская литература к середине 1950-х была одной из ведущих и востребованных, а Шолохов – в числе самых знаменитых писателей мира. При этом «Поднятая целина» почти не уступала «Тихому Дону» в популярности.

23 февраля 1954 года секретариат ЦК КПСС принял решение «согласиться с… текстом ответа писателя Сергеева-Ценского Нобелевскому комитету». Из Стокгольма ответили, что ждали письма до 1 февраля, посему Шолохов в число кандидатов в этом году, увы, не попадает. Однако, писали шведы, он будет непременно выдвинут в 1955 году.

В текущем 1954-м на премию выдвигались ещё два русских писателя-эмигранта: Борис Зайцев и Марк Алданов. Но лауреатом станет Эрнест Хемингуэй. Когда его спросили, кого из современников он ценит особенно высоко, он коротко ответил: «Мне нравится Шолохов».

28 октября 1954 года в Киеве открылся III съезд писателей Украины. Происходило всё на государственном уровне: пышно, шумно, с партийными церемониями и сопутствующей помпой. Были приглашены Симонов, Софронов, Закруткин и, конечно же, Шолохов, но он почему-то не прилетел накануне съезда.

Москвичей встречали украинские литературные звёзды – Олесь Гончар, Александр Корнейчук, Николай Бажан, Максим Рыльский. Всем радовались, но вопросы не затихали: а где Михаил Александрович, а всё ли с ним в порядке?

Никто толком не знал, где он.

Ждали в день открытия – не дождались.

Наконец Гончару позвонили из Москвы: будет в полдвенадцатого ночи 29 октября, встречай. Одна просьба: никакого шума. В аэропорт можно взять только Софронова и Закруткина. Никаких партийцев, никаких журналистов.

Шолохов приехал не один.

Небритый – весь заросший седой щетиной.

Он был с Искрой. С Лилией Степановой.

Спокойно её представил:

– Лилия Ивановна.

Гончар сразу обо всём догадался. Софронов и Закруткин, кажется, и так знали.

Она вела себя скромно.

Поначалу Шолохов был очень сдержан и неразговорчив.

Только когда заселились в отель «Украина» и он вышел уже один поужинать с товарищами, все узнали прежнего Шолохова – компанейского и весёлого. Его ужасно рассмешила рассказанная товарищами история, как постоянно носившего гимнастёрку Закруткина приняли на съезде за Шолохова.

– Я сейчас переоденусь в гимнастёрку, чтоб меня завтра приняли за писателя Закруткина, – в своей манере, улыбаясь только глазами, острил Шолохов. Все хохотали.

Закруткин очень обиделся на эти шутки, и Шолохов с необычайной нежностью его успокаивал. Еле успокоил.

Он выступил на съезде, раздал автографы, выполнил необходимую программу и, наконец, смог заняться своей любимой.

Стоял тёплый, золотой октябрь.

Киев был невероятно красив.

Пришло воскресенье – и весь день решили отдать отдыху и прогулкам. Шолохов и Лиля пообвыкли и уже не были стеснены присутствием украинских товарищей. Ходили рядом, но за руки не держались. Изредка перекидывались несколькими словами. Они и так понимали друг друга.

Отношения их стали очевидны – дальше должен был следовать развод с Марией Петровной.

Дошли до памятника Шевченко пешком. Оттуда поехали в Софийский собор.

Гончар напишет в своих, не переведённых на русский воспоминаниях, что впоследствии Мария Петровна «дуже образилась (обиделась) на нас, киян… А що мы могли зробити (сделать)?».

В аэропорту делегацию провожали друзья и журналисты, разглядывавшие Лилю во все глаза. Один из них подошёл, сказал что-то про «Тихий Дон» – до чего ж хорошая книга, – а сам косился на шолоховскую спутницу.

– Я «Тихого Дона» не писал, – мрачно сказал Шолохов.

– А хто? – удивился журналист и теперь уже смотрел только на Шолохова.

– Писала одна старушка, – сказал Шолохов и вдруг, для пущей ясности, перешёл на мову: – Яку я потiм убив, а рукопис привласнив.

Встал выбор: кто будет открывать второй Съезд советских писателей? В прошлый раз это был Горький.

Имелась ли теперь соразмерная ему фигура?

Бубеннов в письме Маленкову от 24 сентября 1954-го делился своими соображениями:

«Основным докладчиком утверждён А. Сурков. Неплохой поэт и организатор, но расстояние между А. Сурковым и М. Горьким так велико, что появление А. Суркова на трибуне съезда в качестве учителя советской литературы может вызвать только иронию».

«Следующий по важности доклад – о прозе поручен штатному докладчику по всем вопросам и по всем жанрам литературы тов. К. Симонову, – со скрытым сарказмом продолжил Бубеннов и, отчасти мстя за тон, который выбрал Симонов в полемике о псевдонимах, посчитал нужным заметить, – Симонов не является большим мастером прозы и не может быть авторитетом в этом жанре».

И, наконец, выложил то, к чему вёл: «Между тем руководство Союза писателей во главе с А. Сурковым даже не обратилось к Шолохову с просьбой сделать основной доклад (или хотя бы доклад о прозе). Впечатление такое, что руководство Союза писателей почему-то отстраняет Михаила Шолохова от руководящей литературно-общественной деятельности».

Мало кто отстранял от руководящей деятельности Шолохова так рьяно, как он сам, тем не менее вопрос был поставлен верно. Однако кандидатура Шолохова вызывала в ЦК сомнения в силу других, вполне объективных причин. Заведующий отделом науки и культуры ЦК Алексей Румянцев представил секретарю ЦК Петру Поспелову подробную записку о положении дел в Союзе писателей. В числе прочего там было написано: «Многих писателей и широкие читательские круги волнует судьба некоторых крупных художников слова, таких как М. Шолохов, который систематически пьёт, серьёзно подорвал своё здоровье и долгое время не создаёт новых произведений. Писатели высказывают мнение о том, что на Шолохова может воздействовать только ЦК КПСС, ибо Союз советских писателей в этом отношении бессилен».

Записку обсудили и восприняли всерьёз.

Приняли решение направить в гости к Шолохову секретаря правления Союза писателей СССР Дмитрия Поликарпова. Шолохов давно его знал: с 1939-го по 1944-й тот работал заместителем начальника Управления пропаганды и агитации ЦК. Они были ровесниками и общались всегда дружески.

Шолохов, как он умел, сердечно встретил гостя. Обсудили всё, что положено обсудить о делах писательских. Потом Поликарпов взял да выложил: в ЦК волнуются, что ты пьёшь, Миш. Может, подлечим тебя?..

…На другое утро Шолохов Поликарпова отправил в Москву.

Назначать такого человека главным докладчиком показалось рискованным. Никакого угомона на него не было.

Чтоб вожди смогли заранее оценить настроение в литературном сообществе, на 13 декабря назначили встречу писателей с партийным руководством.

В одном помещении собрались Хрущёв, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Микоян, Молотов, Суслов, с одной стороны, и, с другой, Шолохов, Фадеев, Симонов, Сурков, Эренбург, Безыменский, Твардовский. Последний 14 декабря записал в дневнике: «За столом Президиума сидели люди большого государственного дела и всемирной ответственности, люди эти не большие знатоки нашего дела, но они и не притворялись таковыми, они были скромны, внимательны, осторожны и сдержанны в репликах».

Твардовский не без раздражения заметил, что партийные вожди ждали «конкретных просьб», но вместо этого столкнулись с желанием писателей «поораторствовать». Но отчего ж им, ораторствуя, было не поделиться с руководителями страны представлениями о грядущем? Никаких «конкретных просьб» не прозвучало, и хорошо. А чего им, бумаги надо было попросить и карандашей? Или путёвок к морю?

Фадеев говорил об общем состоянии дел на писательском фронте. Эренбург – о необходимости иных, быть может, более мягких подходов к общественному устройству и идеологии.