Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 191

На этом дискуссия была остановлена.

Именно тогда Шолохов приобрёл словно бы утверждённую этой статьёй устойчивую репутацию антисемита, а Симонов, напротив – прогрессиста.

На этой теме два русских человека разругались в прах. Не первый подобный случай в истории отечественной литературы.

Удивительно в этой истории и то, что Симонов ещё не раз выступит с записками в ЦК о засилии евреев в писательской среде.

Зачем он спорил с Шолоховым? В конце концов, Симонов мог действительно так думать: дело не в псевдонимах.

Шолохов получил укол в самое сердце, когда дошёл до слов Симонова про пять лет «полного молчания». Сам Симонов получил в 1946-м Сталинскую премию за роман «Дни и ночи», в 1947-м следующую за пьесу «Русский вопрос», в 1949-м ещё одну – за сборник стихов «Друзья и враги», а в 1950-м – за пьесу «Чужая тень».

Работал как миномёт.

А Шолохов?

В июне 1951-го он съездил в Болгарию. В августе принимал Пермитина и критика Михаила Шкерина в Вёшенской – почти месяц отдыхали, выпивали, охотились на куропаток. В сентябре ещё на месяц уехал охотиться в Казахстан.

Он молчал будто бы уже нарочно.

Да, я охочусь, я люблю охотиться.

Да, я, случается, выпиваю.

Да, Лиля снова беременна, и я её люблю. Письма от неё в Вёшенскую мне возят несколько верных связных, и я, запершись в своей комнате, читаю их с тем трепетом в сердце, какого не испытывал очень давно.

Да, я устал от многого и многих, но вида не подаю. Если не присматриваться – даже незаметно.

Перемещаюсь с партийного съезда (в октябре 1952-го он стал делегатом XIX съезда партии) на конференцию (в декабре выступает на IV Всесоюзной конференции сторонников мира в Москве), а потом обратно и снова по кругу, – какие ко мне могут быть вопросы?

После злосчастного письма Кону, готовя, наконец, «Тихий Дон» к новому изданию, его книгу по требованию ЦК резали, правили и кромсали, ища любые опасные или неоднозначные места. А там таких мест – все четыре тома.

Шолохов переживал и мучился, называя свой роман «оскоплённым». Потом махнул рукой: режьте, сволочи. Так, Звягинцеву в романе «Они сражались за Родину» первым делом на операционном столе сапоги разрезали, чтобы к операции приступить, а потом и самого начали кромсать. И он то нещадно ругался, то впадал в забытьё.

Оскопляли не только образы Подтёлкова и Кривошлыкова, но и саму речь. Всю обсценную лексику, которая имелась в «Тихом Доне» – вырезали. Это в 1930-е в советской литературе можно было ругаться, а теперь – ни за что.

Уже имея написанные главы «Поднятой целины», Шолохов никуда их не давал: и здесь обкромсают всё.

В «Тихий Дон» внесут четыреста правок и купюр! Спасибо товарищу Сталину за 12-й том собрания сочинений.

Делайте, что хотите, – говорил Шолохов, – но только переведите мне две, а лучше три тысячи рублей. «Чем скорее выручите меня с этой нуждой, тем лучше», – писал в Гослитиздат из Уральска.

Под занавес 1952 года он спрашивал в письме у иркутского своего знакомого: «Напишите (только прозой!) о нынешнем Иркутске; и как рыба ловится в ваших реках, и не ходят ли за одним косачом по 39 охотников, как вблизи Москвы? Прозаики – народ прозаический. А я – кроме основной профессии – охотник и рыболов».

Создавалось ощущение, что охотник и рыболов он теперь по основной профессии. Да, иногда выступает в печати со здравицами и некрологами, но косачи его точно интересуют больше.

В 1952 году у Шолохова и Лили родился второй сын.

Лиля назвала его Мишей. У отца не спрашивала: он бы не согласился. Сын Миша у него уже был. Она хотела таким образом присвоить, прикрепить своего любимого: вот сын, у сына твоё имя – живи со мной!

У неё так ничего и не вышло. Но какая у них была страсть, как он сердцем к ней прикипел…

Сколько бы он ни печалился, сколько бы втайне ни злился на него, так и не удостоившего Шолохова ни встречей, ни разговором – всё равно это стало жутким ударом.

Он был обязан ему жизнью, дописанной историей мелеховской семьи и даже крышей над головой. Он всегда это помнил.

Огромная часть страны – воевавшей, страдавшей, сидевшей, претерпевавшей – думала так же: мы живы – потому что он есть. Бьют новогодние куранты, стоят нерушимо границы, строятся новые школы, восстанавливаются, становясь лучше прежнего, города, – потому что живёт Сталин.

Знал ли Шолохов, что на сталинской даче, в большом зале, была целая галерея писательских портретов – классиков, уже ушедших? Быть может, знал. Но он точно не знал, что среди них был один живой. Это – Шолохов.

Сталин умер 5 марта 1953 года.

Шолохов был в тот день дома, в Вёшенской.

Прозвенел звонок во вдруг стихнувшем доме. На проводе Москва. Звонят из редакции газеты «Правда». Произносят страшное известие. Просят написать некролог.

Он заставил себя сесть за стол только на следующий день.

Долго курил. Разминал онемевшие пальцы.

И только потом начал писать: от руки, на белом листе.

«В эти дни люди плачут и в одиночестве и не стыдятся плакать при народе».

«Падает на поле брани сражённый смертью вождь, в панике бегут или топчутся на месте трусы и маловеры, а настоящие воины дерутся ещё ожесточённее, ещё яростнее, врагу и как бы самой смерти мстя за смерть вождя…»

«И находясь вдали от Москвы, где бы мы ни были, все мы видим сейчас Москву, Колонный зал Дома союзов, приспущенные траурные знамёна, гроб в обрамлении зелени, и такое, до каждой чёрточки, до мельчайшей морщинки знакомое, милое и родное, но вместе с тем уже отдалённое от нас смертью лицо…»

«Мы слышим твой голос и в ритмичном гуле турбин величайших гидроэлектростанций, и в шуме волн вновь созданных твоей волей морей, и в мерном шаге непобедимой советской пехоты, и в мягком шелесте листвы необъятно раскинувшихся лесных полос…»

Поставив точку, Шолохов выехал в Москву.

Так не спешил и не волновался, наверное, даже когда они с Луговым мчали от НКВД в Москву, за полшага до собственной смерти.

Вокруг – в пути, на полустанках, на станциях, на вокзалах, в поезде – были люди с потемневшими лицами. Даже говорили шёпотом. Словно покойник был рядом и всматривался в каждого, и вслушивался во всякий разговор.

Статья «Прощай, отец» вышла 8 марта на четвёртой полосе «Правды»: «Как внезапно и страшно мы осиротели!»

Передовица в том номере – Бориса Полевого: он весь день провёл в Колонном зале у гроба.

Стихи – Анатолия Софронова и Николая Грибачёва.

9-го, после Шолохова, Полевого, Фадеева и Симонова, были опубликованы статьи Маленкова, Молотова, Берии.

9 и 10 марта в «Правде» сказали свои прощальные слова Сурков, Тихонов, Исаковский, Леонов, Гладков, Эренбург, Твардовский, Берггольц…

Шолохов успел попрощаться сам.

Всё так и было, как он написал.

Приспущенные знамёна, обращённое в небытие лицо.

Он стоял в почётном карауле возле гроба.

Смотрел на него в последний, прощальный раз.

Зачёсанные назад, холодные, седые волосы. Недвижимый профиль. Брови черней, чем усы. Стылые большие руки.

Всё искал, чего не хватает. Всегда было, а теперь нет. Потом понял – нет трубки.

Вместе с Шолоховым, сменяясь, в карауле стояли вожди, военачальники и собратья по ремеслу: Фадеев, Тихонов, Симонов, Сурков, Эренбург, Федин, Леонов.

Москва казалась почерневшей и оглушённой.

Кто-то, конечно же, радовался, но радости не выказывал. Так совпало, что столица была увешана афишами фильма «Мечта сбылась». Их наскоро заклеили. Но сквозь сумрак уже брезжило новое ощущение: наступала другая жизнь.

Глава четырнадцатая

Народный

В июне 1953-го был арестован Лаврентий Берия. С показа в кинотеатрах сняли 13 фильмов с упоминаниями его имени. На июльском пленуме ЦК КПСС впервые заговорили о репрессиях, обвиняя в них именно Берию: во всём виноват этот изменник и английский шпион. 13 июля на партийном собрании московских писателей выступали литераторы, один за другим осуждая Берию: Гладков, Панфёров, Симонов…