Шолохов. Незаконный - Прилепин Захар - Страница 127

Обвинили Красюкова в итоге в том, что он был в своё время владельцем маслобойни, а значит, мироедом. Мемуары Лугового: «В начале нэпа он со своими братьями арендовал какое-то предприятие кустарного типа – то ли маслобойку, то ли мельницу. Работали они сами, никого не нанимали. Его брат был широко известный в округе кузнец. Красюков тоже вертелся около кузни, помогал брату. О том, что они арендовали маслобойню, Красюков мне не говорил, да и занимались они этим делом недолго и давно, никто об этом не вспоминал».

Красюков и этих обвинений не признал. Тогда в Вёшенской назначили бюро райкома. Люшкову было важно получить на Красюкова бумагу, где все его ближайшие друзья от него отказались. На бюро присутствовали Шолохов, Луговой Логачёв с одной стороны, – а с другой вся эта компания: Чекалин, Виделин, Тимченко. Последние трое на разные голоса повторяли: Красюков – враг, он арестован, а вы до сих пор не исключили его из партии. Давайте исключать!

Шолохов, Луговой, Логачёв в ответ на три голоса гнули своё: Красюков в 16 лет добровольцем ушёл в Красную армию. Замечательный, деятельный, честный человек. Настоящий партиец. Нет никаких данных, изобличающих Красюкова как врага. Документов о его вражеской деятельности никто до сих пор не показал. Исключать не будем.

13 декабря Шолохов был главным гостем на открытии Вёшенского театра колхозно-казачьей молодёжи.

Столько сил было потрачено на него, сколько забот! В итоге: большая сцена, которую можно было вертеть вместе с потолками; дорогое освещение, отличная мебель. Театр – московского уровня.

Его усилиями обучили труппу: за 103 учебных часа была пройдена программа по актёрскому мастерству и технике речи, а также по общеобразовательным предметам – математике, русскому языку, общественным наукам.

Шолоховы посмотрели всей семьёй «Поднятую целину». Во многом действо было ещё ученическое, зато хоть казачки похожи на казачек, а казаки на казаков.

На премьеру явился знаменитый ростовский и московский артист Михаил Ефимович Лишин. Между прочим, он прибыл из Москвы… на самолёте, спецрейсом. Официально с целью посмотреть вёшенскую постановку, но на самом деле провести переговоры о постановке в театре им. Горького спектакля по «Тихому Дону». К Шолохову летели на самолёте – чтобы уговорить! А не его звали в Москву, снисходя к провинциальному сочинителю. Так он себя поставил.

Шолохов на московские предложения кривился, как от зубной боли: в ленинградской «Поднятой целине», напомнил Лишину, донских казаков нарядили в украинские шаровары, а казачек – в вышитые черниговские рубахи! Это же чёрт знает что такое! В московской постановке казаки говорили со сцены на неведомом, никому на Дону не известном, наречии, произносили «курень» и «кубыть» с неправильными ударениями… Зачем они вообще нужны – такие постановки?

Лишин в ответ твердил, что такого с «Тихим Доном» не будет. «Мы готовы за свой счёт явиться всем коллективом на длительный срок в станицу для изучения на месте быта и образов!» – выкладывал он явно заранее заготовленные доводы… Шолохов попыхал трубкой и устало согласился: приезжайте, там посмотрим.

23 декабря он уехал в Ростов-на-Дону, где добился встречи с Шеболдаевым. Вопрос был один: забрали нашего товарища, мы уверены в его честности, позвольте ознакомиться с материалами дела, передать ему посылки, встретиться с ним.

Шеболдаев на всё ответил: нет. Материалы – рано. В посылках – не нуждается. Встреча – ну чего вам встречаться? Встретитесь, когда выйдет. Если выйдет.

Вернулся домой с тяжёлым сердцем.

Какая тут, к чёрту, работа? Какие тут романы?

Новый год справлял дома – средь детей и близких.

Держал осанку, бодрил жену, подшучивал над сошедшейся громославской роднёй, а сам думал: как там Пётр Акимыч? Что год следующий готовит нам? Тюрьму, суму?

Сжав зубы, всё равно вернулся к Григорию Мелехову и Аксинье.

6 января 1937 года в Советском Союзе состоялась перепись населения: все газеты об этом трубили. В тот же день, а затем 8-го и 9-го «Известия» опубликовали три фрагмента из четвёртой книги «Тихого Дона». За его работой по-прежнему следила вся читающая страна. Страна ждала окончания шолоховских романов – но дождалась совсем другого.

Глава десятая

Погоня

Шеболдаев видел, как Сталин выбивает старых большевиков, среди которых были его давние товарищи, и чувствовал опасность. Поторапливал Люшкова, чтоб поскорее решил вопрос с вёшенцами. Люшков сам уже раздражался: он смог вылепить целый процесс троцкистко-зиновьевского центра, а тут его подчинённые с одной Вёшенской группой никак не могли разобраться.

Со временем в секретной папке «Друзья» накопилось уже 284 листа – целый фолиант по Шолохову, Луговому, Логачёву. Основными доносчиками выступали секретарь Вёшенского РК ВКП(б) Чекалин и ответственный редактор райгазеты «Большевистский Дон» Виделин. Чекалин метил на место Лугового, а Виделин предполагал, что он ничем не хуже Шолохова – но почему-то этого вёшенского недобитка публикуют в «Правде», а Виделина только в «Большевистском Дону»…

Первый в 1937 году донос на Лугового и отчасти на Шолохова был написан уже 2 января. Писатель ещё у ёлки сидел с младшим Мишкой на колене – а люди уже старались. Два листочка в клеточку: докладная записка М. В. Чекалина в адрес секретаря Азово-Черноморского крайкома компартии ВКП(б) Б. П. Шеболдаева.

Суть доноса, вкратце, следующая: Луговой и его товарищ Шолохов покрывают троцкиста Красюкова, не позволяя исключить его из партии. Доносчики сообщали о прегрешениях Красюкова: «УполЗаг СНК Красюков… говорил, что Троцкий хороший человек».

Это, между прочим, всё! «Говорил». И то не факт. Для доноса этого было явно достаточно. И вот они цедили: – «Луговой (секр. РК) говорил парторганизации, что РК принимает меры к проверке и сделает соответствующие выводы»

«Скоро будет два месяца с момента ареста фашистского последыша Красюкова, но последний до сих пор не исключён из партии и не выведен из состава чл. Бюро РК… С момента ареста Красюкова у Лугового какая-то тревога и непартийная насторожённость».

«Доклад Лугового на партсобрании 30/XII был беспринципный, что характерно, но он ни единым словом не обмолвился о решении ЦК ВКП(б) по Ростовскому Горкому ВКП(б), ни единым словом не обмолвился о разоблачении ряда троцкистов в Азово-Черноморской партийной организации, ни слова не сказал об аресте Красюкова».

«Отдельные коммунисты парторганизации возмущены линией РК в деле Красюкова и что они открыто говорят – “Красюкова всё равно выручат Луговой и Шолохов”.

Вообще нужно сказать, что Луговой по целому ряду принципиальных вопросов сползает с партийных позиций.

Мы считаем, что поведение Лугового и отдельных членов бюро РК в отношении Красюкова – антипартийное».

Донос пришёл в Ростов-на-Дону 11 января 1937 года, однако адресат прочитать его уже не успел.

Ещё в 1925 году, будучи секретарём Царицынского губкома, Шеболдаев выступил с инициативой переименования Царицына в Сталинград. Сталин был против. Он посоветовал Шеболдаеву и его товарищам переименовать город в Мининград – но в честь не Козьмы Минина, а члена Реввоенсовета Северо-Кавказского военного округа Сергея Минина. Шеболдаев сумел настоять на своём: так появился город Сталинград – с его подачи.

Послушался бы Шеболдаев Сталина – в 1925 году возник бы город Мининград. Впрочем, Минин в том же году перешёл в «зиновьевскую оппозицию». Не избежать бы ему расправы в 1936-м, но ещё в 1927 году Минин сошёл с ума. Носил бы всё это время город имя сумасшедшего большевика – вопрос открытый. Но в любом случае, Сталин Шеболдаеву за Сталинград благодарен не был.

В тот день, когда писался донос, – 2 января, – согласно постановлению ЦК партии, «за неудовлетворительное политическое руководство крайкомом» Шеболдаев был снят с должности руководителя Азово-Черноморской парторганизации. Постановление гласило, что он «проявил совершенно неудовлетворительную для большевиков близорукость по отношению к врагам партии… в результате чего на основных постах в ряде крупнейших городских и районных парторганизаций края до самого последнего времени сидели и безнаказанно вели подрывную работу заклятые враги партии, шпионы и вредители».