Какая удача - Литч Уилл - Страница 3

Однако, что мне действительно нравится делать, когда кто-то перешел черту и мне больше нельзя с ними контактировать из-за политики компании, это искать других людей на том же рейсе, которые пожаловались менее вульгарно, и давать информацию им. Может, они сидят рядом с разозленным человеком и передадут ему информацию. Мне хочется в это верить. Мне нравится представлять, что, когда незнакомка на рейсе человека, назвавшего меня членососом, узнает, что самолет взлетит через двадцать минут, она подойдет и оповестит этого человека. Разозленный человек отложит телефон, забыв, что он вообще злился, улыбнется и скажет: «Ой, спасибо». Женщина улыбнется в ответ. Два незнакомца вежливо обменялись информацией, и каждый сделал день другого немного, но лучше. Все мы переживаем такие взаимодействия. Кто-то открывает нам дверь. Мужчина поднимает стаканчики, которые мы уронили у кассы. Никто не запоминает эти тихие, мимолетные, мелкие проявления банальной доброты, которые мы видим каждый день. Но мы будем помнить только парня, назвавшего нас членососом в Твиттере. Люди в реальном мире добры друг к другу, даже если эта доброта ничего не значит. Ее не замечают. Но так быть не должно. Мы всегда намного злее в телефонах, чем в реальном мире.

Я либо восхитителен в своей работе, либо ужасен. Я еще не решил. Но это работа и, если честно, не так уж много существует мест, куда я мог бы устроиться. Так что я не буду жаловаться на эту. Даже если @pigsooeyhogs11 только что пожелал мне заболеть раком мозга и сгореть заживо. Если подумать, я не уверен, как рак мозга должен сделать смерть от огня более болезненной или фатальной.

В дверь звонят, и как обычно я был в интернете так долго, что не заметил, как прошло все утро. Я выхожу из аккаунта и направляюсь ко входной двери. Трэвис пришел с его вторничным визитом, и принес сэндвичи барбекю из «Батт Хатт». Я уже забыл о @pigsooeyhogs11 и всех разговорах того утра. Как забавно это работает.

– Значит, послушай, безумная хрень о той девушке, – говорит Трэвис. – У меня есть теория на ее счет, ага.

Трэвис одет в футболку с Дэниелом Джонсоном, висящую на нем: хоть она и маленького размера, но он все еще может заправлять ее в носки, и его светлые волосы все время спадают ему на глаза; он сдувает их с носа, как мультяшный герой, словно задувает свечку на торте. Я всегда боюсь, что если врежусь в него, то сломаю его пополам. Он будто накуренный Икабод Крейн. Я знаю Трэвиса дольше, чем кого-либо, не считая моей матери, и одна из причин, почему мы так хорошо ладим – и главная причина, почему мне кажется, что он обожает проводить со мной время – это то, что он никогда не затыкается. Он говорит без передышки, с озорными нотками и неровным смехом, делающим его похожим на сына Вуди Харрельсона и Джесси Айзенберга, воспитанного обдолбанным Фогхорном Легхорном. Он пускается в длинные, запутанные монологи о политике, спорте или музыке, в основном о музыке, за которыми невозможно уследить, даже если слушаешь очень внимательно. Я видел, как люди медленно встают и уходят посреди его монологов, не из злости или раздражения, а попросту от усталости, как когда слишком долго ждешь лифт, понимаешь, что он не приедет, и просто спускаешься по лестнице. Когда они возвращались, он все еще разговаривал.

Прежде чем добраться до единственной темы, о которой сегодня хочет говорить город, до «девушки», сегодняшней темой была группа Wilco[4]. Трэвис мой одногодка, ему двадцать шесть, и поэтому он слишком молодой, чтобы иметь шанс насладиться Wilco на пике их творчества. Их первый студийный альбом вышел до нашего рождения. Солист нам в отцы годится. Но он одержим ими.

– Дело в том, что он был вторым в группе, которую все обожали, понимаешь, и его считали отстойным, – говорит он, высыпая огромную груду жареной курицы на бумажную тарелку и рассыпая половину на кухонный стол. – Но он не был отстойным, понимаешь? Это он был гением!

Я сокращаю продолжительное обсуждение теплоты и человечности Джеффа Твиди ради вас. Просто поверьте мне: Трэвису есть что сказать на эту тему. Ему есть что сказать на любую тему, и эти темы всегда прямо относятся к тому, о чем он говорил в тот конкретный момент. В клубе «40 Ватт», который ему нравится, работает женщина, любящая Wilco, вот вам и ответ: Трэвис теперь фанат Wilco. На следующей неделе будет что-то другое. Трэвис хочет всего по чуть-чуть, чтобы ему не пришлось выбирать много чего-то одного.

Но теперь он говорит о «девушке». Все говорят о девушке. Первым признаком, что что-то случилось, был тред в Реддите из Атенс, на который я нактнулся две ночи назад, пока искал кого-то, кто продает билеты на игру против команды университета Среднего Теннесси в эти выходные. Исследовать рынок билетов на футбольные игры Джорджии это отличный способ немного подзаработать, особенно когда твоя работа это весь день сидеть в интернете; кто-то всегда продает их по меньшей цене, чем стоит, и тогда ты этим пользуешься.

В тот вечер на Реддите ничего особо не происходило: на Лейк-Роуд затопило мост, в Файв-Пойнтс упало дерево, кто-то из Барнетт Шолз хотел продать кресло. Я собирался закругляться, когда заметил новый тред, появившися вверху страницы:

Я живу в Файв-Пойнтс. Я щелкнул.

Сообщение было с фотографией, но она была размытой, а девушка на ней смотрела в противоположном направлении. Это мог быть кто угодно. И все равно мои синапсы[5] на мгновение ожили. Но только на мгновение. Марджани собиралась домой, а я и сам очень устал. Я больше не думал об этом.

За следующие два дня исчезновение Ай-Чин стало самой громкой темой в городе, а Трэвис, будучи Трэвисом, фонтанировал теориями.

– Могу поспорить, я знаю, где она, – говорит он, и я знаю, что он снова пустится в рассуждения. Я всегда слушаю и потакаю ему. Я никуда не денусь, как и он. Трэвис всегда был здесь.

Мы с Трэвисом родились с разницей в одиннадцать дней в Центре здоровья Сары Буш Линкольн в Чарлстоне, Иллинойс, сонном городке, где располагаются университет Восточного Иллинойса, восхитительный магазин пластинок «Пластинки на Четвертой улице», и больше ничего такого. Его мама была профессором философии в УВИ, а моя мама, Анджела-никогда-не-называй-ее-Энджи, работала ее секретаршей. (Технически, она была «испольнительным ассистентом» всего факультета философии, но он состоял только из пожилого мужчины по имени Эд, который никогда не покидал своего кабинета и возможно просто умер там в 1983-м.) Хоть его мама была на десять лет старше моей и жила в одном из самых больших домов в округе Коулс, одном из тех, у которых крыльцо из искусственного мрамора, расположенных возле загородного клуба, со своим мужем-доктором и четырьмя старшими сестрами Трэвиса, в то время как мы с мамой располагались в тесном домике в соседнем Маттуне, они быстро стали лучшими подругами. Мой отец ушел прежде, чем я с ним познакомился, а отец Трэвиса всегда был на работе в больнице, поэтому наши мамы привыкли быть одинокими, усталыми и заваленными делами, и не иметь никого, кто бы помог или выслушал жалобы. В университете были плохие условия декрета, поэтому они обе вернулись на работу до того, как были готовы, и быстро обнаружили, что путь наименьшего сопротивления – это просто брать нас с собой на работу. Можно сказать, что мы выросли в Коулман Холл, слушая, как студенты лихорадочно пытаются достучаться до мамы Трэвиса, чтобы исправить свои оценки, пока моя мама работала на телефонах и иногда проверяла, не умер ли Эд.