В тени меча. Возникновение ислама и борьба за Арабскую империю - Холланд Том - Страница 19

Мир оказался перевернутым с ног на голову. Что это могло предвещать? Не меньше чем конец времен. Зороастрийцы всегда верили, что все не вечно и все должна решить финальная битва между Ормуздом и Ариманом. Никому до Заратустры не приходило в голову, что человечество не будет воспроизводить себя всегда, поколение за поколением, а на самом деле движется к неизбежному концу. Вполне возможно, что итоговая схватка добра со злом приближается, и вся вселенная вот-вот может предстать перед высшим судьей. Такие идеи рождаются в смутные времена. Однако скатывание Ираншехра к хаосу во время правления Кавада было не единственной причиной тревоги и дурных предчувствий, охвативших империю. Возможно, не меньшее влияние оказала недавно установленная учеными людьми дата рождения Заратустры – ровно за тысячу лет до описываемых событий. Люди почувствовали себя живущими в тени чего-то по-настоящему могущественного – тысячелетия. Повсюду стали циркулировать слухи о возможном появлении нового пророка, который «запечатает» все, что было раньше, и возвестит для своих последователей золотой век равенства, справедливости и мира55. Зороастрийский истеблишмент неожиданно для себя обнаружил, что в век невзгод крайне затруднительно, если не невозможно, прекратить такие разговоры. Слухи распространялись, одновременно развиваясь и мутируя. Для бедных они указывали путь к справедливому и счастливому будущему. Потрепанные в боях армии, захватывая собственность богачей, были движимы не только ненавистью и голодом. Так же как мобеды страстно верили, что Ормузд поручил именно им поддерживать традиционный порядок, бедные с ничуть не меньшей страстью поверили в свою божественную миссию. Люди, объявили они, созданы равными. Значит, все хорошее – продовольствие, земля, женщины – должно быть общим. Никаких привилегий знати и священнослужителей. Таковы были требования самопровозглашенных «поборников справедливости» – первый в истории коммунистический манифест.

Как же случилось, что в недрах одной из самых устрашающих монархий вызрело такое удивительное движение? Ясно, что зло и несправедливости предшествовавших десятилетий много сделали, чтобы вдохнуть в широкие массы революционный дух, также свою роль сыграло многообразие самых разных верований в Ираншехре, культы и тайные ереси, коих всегда было немало в Зороастрийской церкви. Однако последующая традиция приписала беспрецедентное течение «поборников справедливости» единственному пророку, давно предсказанному посланнику Ормузда по имени Маздак. Спустя четыре сотни лет историки все еще помнили, как он заявлял: «То, что Бог дал людям, должно распределяться поровну, люди нарушают эту заповедь, проявляя несправедливость друг к другу»56. К сожалению, мрак, закрывающий от нас жизни многих пророков, поглотил и Маздака. Хотя в исторических документах, созданных через столетие и позже после смерти посланника, его описывают как возвышающуюся над окружающими могучую фигуру, ни один из современников о нем не упоминает. Поэтому, стараясь понять, чем он занимался, мы получаем больше вопросов, чем ответов. Являлись ли его учения собственными или он просто озвучил доктрины, формировавшиеся в течение предшествовавших десятилетий или даже веков? Можно ли верить подробностям его биографии? Да и существовал ли он вообще?

Среди множества неопределенностей два факта представляются ясными. Во-первых, Ираншехр к началу правления Кавада находился на грани полномасштабной социальной революции. Во-вторых, сам шахиншах, явный оппортунист, подтолкнул ее начало. Монархии редко имеют обыкновение способствовать классовой борьбе. Однако Кавад, «чья хитрость и энергия не имела себе равных»58, отчаянно бросался в незнакомые воды. Его поддержка революционеров имела две цели: обеспечить сохранность собственных поместий и указать массам нужное направление – на великие парфянские династии. Возможно и даже вероятно, что в его стратегии был не только холодный расчет, – не исключено, что он действительно симпатизировал бедным, на которых обрушилась волна напастей. Традиция сообщает, что Маздак, когда его привели к царю, обратил того в свою веру, и традиция может быть правдивой. Дерзость попыток Кавада нейтрализовать знать – лучшее свидетельство того, что Маздак все-таки существовал. Было бы трудно поверить, что Сасанид мог связаться с крестьянскими повстанцами, если бы он не имел внутренней убежденности в своей правоте, в том, что он выполняет божественную миссию. Цинизм Кавада срастается с религиозностью, и это безусловно делает его маздакитом.

Его обращение растревожило осиное гнездо. События начали развиваться очень быстро. В 496 г. знать вступила в союз с мобедами, и они вместе вынудили Кавада отречься. На трон взошел его юный брат Замасп. Кавад оказался в самой страшной имперской тюрьме, весьма уместно названной «Замок забвения». «Имя того, кто брошен в его темницы, было запрещено упоминать впредь, и любого, кто произнесет его, ждала смерть»59. Но для Кавада, царя настолько предприимчивого, что он даже позволил себе заигрывать с коммунизмом, это был еще не конец. Он раздобыл комплект женской одежды, ускользнул в обличье собственной жены от тюремщиков и бежал ко двору эфталитов. Там, как и его отец сорока годами раньше, он договорился с ханом о поддержке и вернулся в Ираншехр во главе армии эфталитов. Парфянские династии, прилагавшие все усилия, чтобы не захлебнуться в захлестнувшей их волне маздакизма, оказались бессильными помочь своему юному ставленнику. Замасп был свергнут без боя, ослеплен кипящим оливковым маслом или, возможно, железной иглой и канул в забвение.

Так к 498 г. Кавад снова стал шахиншахом. Но чрезвычайные обстоятельства, в которых оказалось его царство, не исчезли. Империю раздирали религиозные противоречия, социальные беспорядки и династическая вражда, к тому же она стала банкротом. Как же Кавад мог заплатить эфталитам за поддержку? Проблема казалась нерешаемой, даже с учетом его дерзости и предприимчивости.

Но Кавад, как и раньше, оказался на высоте. Не обращая внимания на взрывоопасность положения, он перешел в наступление. Теперь он обратил свой взор в сторону заходящего солнца, решив пересечь западную границу и взять необходимое ему золото там.

Он собрался воевать с единственной в мире империей, которая могла соперничать с его царством.

Два глаза мира

Когда-то предшественники Сасанидов управляли обширными владениями, простиравшимися до самых берегов Средиземного моря. Им принадлежал Египет, Сирия и даже часть Европы. Память об этом золотом веке уже ослабела, но кое-что в самой Персии не давало забыть о нем полностью: таинственные гробницы и рельефные изображения бородатых царей на скалах. А еще масса колонн в пяти милях к югу от Истахра – «место сотни столбов». Здесь, среди руин, жрецы вырезали надписи, а северная знать приносила жертвы духам древних царей, которые их построили в сказочно далеком прошлом.

Большинство персов не сомневались, что эти мистические предки – Кеяниды. Переписывание истории, имевшее место при Перозе, укрепило это мнение. Но были и другие традиции, совершенно отличные, которые тоже сохранились. Далеко на западе от Ираншехра жили греки – народ, для которого Кеяниды не значили ничего. Они сохранили память о персидском царе по имени Кир. Он был, по мнению их историков, лучшим из правителей60, первым человеком, сделавшим попытку покорить мир. Он умер за пять веков до прихода Христа, но греки хранили о нем память как об образце всеобщего монарха. Он и его преемники обладали большей властью, чем любая династия до них. Один царь даже подумывал соединить Европу и Азию с помощью моста из лодок и завоевать саму Грецию. Он потерпел неудачу, но только временную. Попытка оказалась памятной как пример глобального подхода. Греки лучше персов знали, кто являлся основателем первой мировой империи. Это были не Кеяниды, жившие в «месте сотни столбов», а наследники Кира. У греков было даже собственное название этих руин – «город персов», или Персеполь.