"!Фантастика 2023-109". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Босин Владимир Георгиевич "VladimirB" - Страница 373

– И что потом? Кто тебе разрешил покидать место дислокации?

– Просто молоко тут вкусное, товарищ командир.

– И что потом, как выбрались?

– А потом в деревню нагрянули зенитчики этого грузина, ну и мы им помогли, то есть не мы, а Федор, он офицера пристрелил, а эта сука снова в это время насиловала Лизу, немцы кроме офицера побегли к околице, вот Федор и замочил фашиста, а у меня оружия же нет. Лиза потом, оказывается, повесилась, сразу же, эти твари убивают русских.

– Мало того, я тебе скажу, что русских они уничтожат намного больше, чем других. Даже чингисханы да батыи столько не убили русских, как эти гады.

– Вот и хочу мстить за русских.

– Ну, тогда тебе еще долго по тыловым обозам шастать.

– Ну почему, товарищ командир?

– Тут люди воюют не за русских, не за таджиков, не за чеченцев и не за удмуртов. Тут люди воюют за все народы нашей страны. За Родину нашу, она у нас ОДНА. Так что кругом, и пошел на фиг, чтобы я тебя больше не видел.

Скинхед развернулся и попер на фиг, но по роже видно, что мальчик начинает прозревать, ничего, продолжим лечение. А Машуни все еще нет.

И в беспокойстве иду к дороге, а что я еще щас могу сделать, узнает полковник о самоуправстве начтыла, он ее порвет (как барбос тузика за рваную грелку), после косяка разведчиков он злой как сто тысяч голодных хищников.

Откуда-то появился Ахундов и, уставившись мне в глаза, говорит:

– Как ты тут, Виталий? Машу ждешь?

– Да, товарщ майор.

– Ты Машуню нашу, старлей, не обижай, я не посмотрю, что ты комиссар дивизии, обидишь – убью. (По интонации видно, убьет.) Мария геройская девчонка, она меня прикрыла в бою.

– Да вы что, серьезно?

– Ну да, немцы в крепости меня сильно обложили, и патроны кончились, махаю ППД и лопаткой, тут Маша поддержала из ДП да бойцов послала на выручку, отбились. А то бы и меня там, рядом с Фирангиз и детьми положили бы.

И майор, вспомнив свою красавицу любимую, опять замкнулся, уйдя в свое горе. Надо его понемногу вытаскивать из кризиса.

– Слушай, майор, ты же мусульманин.

– Да.

– Всё и все в руках Аллаха, понимаешь, не нам решать, когда кому умирать, тем более твои детки и жена теперь в раю. А жизнь продолжается, Вагит, и жить надо, надо жить и бороться против фашистов и за счастье других людей.

Тут послышался звук моторов и свет фар показался, правда, скудный, светомаскировка Вермахта. Машины как захватили, так и ездим. Наконец фуражиры (или как их назвать, провиантмейстеры, что ль?) подъехали на двух «блицах» с приконтаченными телегами. Машины остановились, и из кузова одного «блица» послышалось мычание, а со второго спрыгнули тыловики и ЗАРовцы. И, само собой, госпожа начтыл собственной персоной.

– Товарищ интендант третьего ранга, можно вас на минутку, – говорю я, зверски схмурив (или нахмурив?) брови.

– Да, товарищ комиссар, – хитропопо улыбается она, – товарищи красноармейцы, скот в загон, там бойцы должны были подготовить, а остальной провиант на склад. Я позже приду, Глафира, ты за главного.

Все опять запрыгнули в машины, и даже Вагит, ну чтобы не быть третьим лишним, сел в телегу, меж мешков, микроколонна уехала, и мы остались одни.

– Послушай, ты, интендантишка, ты что, вообще бурой стала, что себя генералом почувствовала, а?

– Не поняла, ты что, наезжаешь на меня?

– Да я тебе щас, финансовая душонка, всю ж… напинаю, ты что, охренела, нюх тотально потеряла? Ты давно не в ГНИ, ты на войне, и ты тут военнослужащий. И обязана выполнять приказы, а ты тут самодеятельность устроила. Почему полковник не в курсе? Какого хрена я должен тебя искать, переживать и мучиться. ИДЕТ война, понимаешь, чудо недоделанное. Это тебе не по Кингисеппу рассекать, да в мини-юбочке. Если с тобой что-нибудь случится, как мне потом жить?

Но тут хитрая, ж… сто-титькастая бестия (прочуяв ситуацию и оценив градус праведности моего гнева) обняла и закрыла рот поцелуем, блин, умеют женщины уходить от разборок, потом мне было уже не до разборок. А потом мы пошли спать. Вот такие вот дела.

Глава XVI

«Заветы Ильича»

9 июля 1941 года, где-то в Белоруссии (точнее, в 50–70 км от Брестской крепости)

Просыпаюсь, рядом Маша лежит, мы в шалаше, лето ведь, а с милой рай в шалаше (и в Куршавеле, говорят, с милой рай, не знаю, не был, ни с, ни без). Раз я проснулся раньше, значит, моя очередь удивлять, потому скачу на поляну цветов насобирать, она прочухается, а у фейса букет. Насобирал я, конечно, не орхидеи, но главное, от чистого сердца, бесшумно ступая (как мне кажется), подношу цветы к ложу нашему (кусок тента, под ним сено, сам вчера с бюссинга срезал, ну который спалили). Кладу букет у лица, она дрыхнет неслабо, и от нее вибрация, как от Нокия 3310 (уже не все помнят, наверно, данный агрегат).

Беру сенинку (по аналогии с соломинкой), щекочу ноздрю Машундры, богатырский чих, и Маняндра открывает глазыньки. Рыльце пока бессмысленное, она смотрит вокруг, пытается осмыслить, что да как и что за веник рядом.

– Проснулось, чудо великое, – говорю я и, взяв букет, протягиваю ей. Она вдыхает запах и говорит:

– Медом пахнет.

– Чурбалайф ты, Маня, пахнет моей любовью к тебе, а тебе бы все пожрать, да послаще.

– Спасибо, милый, – говорит она и упархивает аки пчела на мордомывство. Ну и я потянулся за ней, накинув на шею полотешко (как циркач удава). Отмыв рыла от сна и сны от рыл, вспоминаю, что эта чувырла вчера самовольно покинула часть и взвод пацанов с собой забрала, типа свиту.

– Послушай меня, милая, и мотай на ус, блин, у тя с усами напряг, на бровь мотай тогда. Если еще раз повторится твоя анархо-бабцовая выходка, пеняй на себя, даже если полковник простит, я не прощу. И попу твою, которую природа наполовину поделила, до конца располовиню, ясен хрен? Нечего тут махновщину с григорьевщиной[210] разводить, это армия!

Нагло смотря на меня, Машундра кладет полотенце на голову и, отдавая рукой честь, говорит:

– Слушаюсь, товарищ комиссар дивизии, или вы уже дивизионный комиссар?[211]

Шлепаю это чудо чуть выше ног, ну в ту часть тела, без которой сидеть фигвам, и она, виляя тем же самым сидельным местом, скачет в шалаш. Забегаю за ней, как же оторвать взгляд от попы, я ж не целибатная[212] душа, да и не гей-парад, мне можно. Там, по сложившемуся ритуалу, делаем пробежки, и как хорошие спортсмены «пробегаем» два круга по 5 км.

Теперь приводим себя в порядок, и две пары ног (у нее красивые и длинные, у меня типа два бревнышка, да еще волосатые и противно кривые, и как только гомики мужиков-то любят?) переносят нас в столовую, на завтрак. За VIP-столом сидят полковник Старыгин с гауптманом Шлюпке и употребляют трофейный кофезаменяющий напиток с трофейным же маргарином, но на свежем, приныканном Машиной гоп-командой, хлебе. Так и мы не особо лысые, да и по рангу оба VIP: я комиссар, она главкрыс.

Здороваемся с начальством, Шлюпке улыбается опять как-то подозрительно, полковник недовольно смотрит на Манюндру. Мы садимся, Старыгин, чуть пригнувшись, шепотом говорит Мане:

– Мария, еще раз повторится, я тя сам пороть буду, на твоем же складе, разложу и вожжами отхлестаю. Но на первый раз прощаю, победителей не судят, надеюсь, все вам ясно, товарищ начтыл?

– Да, Иван Анисимович, я все поняла. Обещаю, больше не повторится.

Ну и потом спокойно употребляли трофеи от Вермахта вперемешку (это не румынская фамилия) с трофеями Машиного продотряда. И прямо оттуда Анисимыч повел нас на совещание, предварительно переадресовав Марию в склад, неча бабскому крупу под копытами нашими брутальными вертеться.

Только входим в командирскую землянку (вчера еще строители сдали в эксплуатацию), как туда же заходит давно переквалифицировавшийся в невидимку-неслышимку Елисеев. Потом герр Шлюпке начинает рассказывать о планах на ближайшую неделю, разработанных совместно со Старыгиным.