Земля обетованная - Обама Барак - Страница 79

Однако именно комментарии Гарри, Митча, Нэнси и Джона, произнесенные со стиснутой зубами вежливостью и требующие некоторой расшифровки, дали мне и Джо наилучшее представление о реальном положении дел.

"Что ж, господин избранный президент, — сказала Нэнси, — я думаю, американскому народу совершенно ясно, что вы унаследовали ужасный беспорядок. Просто ужасный. И, конечно, наша фракция готова сделать ответственное дело, чтобы убрать этот беспорядок, который вы унаследовали. Но я надеюсь, что наши друзья по другую сторону прохода помнят, что именно демократы, включая вас, господин избранный президент, сделали шаг навстречу… Несмотря на то, что, как мы все знаем, было плохой политикой… именно демократы были готовы помочь президенту Бушу с TARP. Я надеюсь, что наши друзья-республиканцы примут такой же ответственный подход в этот, как вы сказали, очень критический момент".

Перевод: Не думайте ни минуты, что мы не будем напоминать американскому народу при каждом удобном случае, что республиканцы вызвали финансовый кризис.

"Нашей фракции это не понравится, — сказал Гарри, — но у нас нет особого выбора, поэтому мы просто должны добиться своего, хорошо?".

Перевод: Не ждите, что Митч Макконнелл хоть пальцем пошевелит, чтобы помочь.

"Что ж, мы рады слушать, но при всем уважении, я не думаю, что американскому народу нужны еще большие расходы и спасения", — сказал Бонер. "Они затягивают пояса, и они ожидают, что мы сделаем то же самое".

Перевожу: Моя фракция распнет меня, если я скажу что-нибудь, что звучит как сотрудничество.

"Я не могу сказать, что у вас есть большой аппетит к тому, что вы предлагаете, господин избранный президент, — сказал Макконнелл, — но мы приглашаем вас прийти на наш еженедельный обед и изложить свою точку зрения".

Перевод: У вас, должно быть, сложилось ошибочное впечатление, что мне не все равно.

Когда мы спускались по лестнице после окончания встречи, я повернулся к Джо.

"Что ж, могло быть и хуже", — сказал я.

"Да", — сказал Джо. "Никаких потасовок не было".

Я рассмеялся. "Видишь там? Это прогресс!"

Ввиду того, что в первые несколько недель после моего вступления в должность все было очень непросто, у меня почти не было времени, чтобы задуматься о повсеместной, обыденной странности моих новых обстоятельств. Но не заблуждайтесь, это было странно. Все вставали, когда я входил в комнату. "Садитесь", — рычал я, говоря своей команде, что подобные формальности не в моем стиле. Они улыбались и кивали, а затем делали то же самое при следующей встрече.

Мое первое имя практически исчезло, его не использовали никто, кроме Мишель, наших семей и нескольких близких друзей, например, Марти. В остальном это были "Да, господин президент" и "Нет, господин президент", хотя со временем мои сотрудники, по крайней мере, перешли на более разговорное "POTUS" (президент Соединенных Штатов), когда говорили со мной или обо мне в Белом доме.

Мой ежедневный график внезапно превратился в закулисную перетягивание каната между различными сотрудниками, агентствами и избирательными округами, каждый из которых хотел, чтобы их дела были освещены или их проблемы рассмотрены, а результаты выплескивались через скрытый механизм, который я так до конца и не понял. Тем временем я обнаружил, что всякий раз, когда агенты Секретной службы шептали в свои наручные микрофоны, они передавали мои передвижения по радиоканалу, контролируемому персоналом: "Ренегат направляется в резиденцию", "Ренегат в ситуационную комнату" или "Ренегат во вторичный холд", что было их скрытым способом сказать, что я иду в туалет.

А еще был постоянно присутствующий передвижной пресс-пул: стадо репортеров и фотографов, которых нужно было предупреждать, когда я покидал комплекс зданий Белого дома, и они следовали за мной в предоставленном правительством фургоне. Эта схема имела смысл, когда мы ездили по официальным делам, но вскоре я обнаружил, что она применялась при любых обстоятельствах, независимо от того, шли ли мы с Мишель в ресторан, направлялся ли я в спортзал поиграть в баскетбол или планировал посмотреть футбольные матчи девочек на соседнем поле. Как объяснил Гиббс, который теперь был моим пресс-секретарем, смысл был в том, что передвижения президента по своей природе заслуживают освещения в новостях, и прессе необходимо быть на месте событий на случай, если произойдет что-то важное. И все же я не могу припомнить, чтобы фургон прессы когда-либо запечатлел более убедительный кадр, чем я, выходящий из машины в трениках. Однако это привело к тому, что я лишился тех клочков приватности, которые у меня еще оставались, когда я выезжал за ворота Белого дома. Чувствуя легкое раздражение по этому поводу, я спросил Гиббса в первую же неделю, можем ли мы оставлять прессу позади, когда я отправляюсь на личные прогулки.

"Плохая идея", — сказал Гиббс.

"Зачем? Репортеры, набившиеся в этот фургон, должны знать, что это пустая трата времени".

"Да, но их боссы этого не делают", — сказал Гиббс. "И помните, вы обещали создать самую открытую администрацию в истории. Если вы это сделаете, пресса будет в ярости".

"Я не говорю о государственных делах", — возразил я. "Я говорю о свидании с женой. Или подышать свежим воздухом". Я достаточно читал о предыдущих президентах, чтобы знать, что Тедди Рузвельт однажды провел две недели в походе в Йеллоустоне, путешествуя на лошади. Я знал, что во время Великой депрессии Рузвельт проводил по несколько недель в плавании вверх по Восточному побережью до острова близ Новой Шотландии. Я напомнил Гиббсу, что Гарри Трумэн во время своего президентства совершал долгие утренние прогулки по улицам Вашингтона.

"Времена изменились, господин президент", — терпеливо сказал Гиббс. "Послушайте, это ваше решение. Но я говорю вам, что избавление от пресс-пула вызовет бурю дерьма, которая нам сейчас не нужна. Кроме того, мне будет сложнее добиться от них сотрудничества, когда дело дойдет до девочек…"

Я начал отвечать, но потом закрыл рот. Мы с Мишель уже сказали Гиббсу, что наш главный приоритет — убедиться, что пресса оставит наших дочерей в покое, когда они будут гулять. Гиббс знал, что я не собираюсь делать ничего, что могло бы поставить это под угрозу. Успешно подавив мой бунт, он был достаточно мудр, чтобы не злорадствовать; вместо этого он просто похлопал меня по спине и направился в свой кабинет, оставив меня бормотать себе под нос. (К их чести, представители прессы запретили общаться с Малией и Сашей на время моего президентства, и я глубоко оценил этот акт элементарной порядочности).

Моя команда бросила мне одну кость, когда речь зашла о свободе: Я смог сохранить свой BlackBerry — точнее, мне дали новое, специально модифицированное устройство, одобренное только после нескольких недель переговоров с различными сотрудниками кибербезопасности. С ним я мог отправлять и получать электронную почту, но только из проверенного списка из двадцати или около того контактов, а внутренний микрофон и разъем для наушников были удалены, так что функция телефона не работала. Мишель пошутила, что мой BlackBerry был похож на один из тех игровых телефонов, которые дают малышам, где они нажимают на кнопки, и он издает звуки, и что-то загорается, но на самом деле ничего не происходит.

Учитывая эти ограничения, большинство моих контактов с внешним миром зависело от трех молодых помощников, которые сидели во Внешнем овале: Реджи, который согласился остаться в качестве моего телохранителя; Брайан Мостеллер, привередливый житель Огайо, который организовывал все мои ежедневные мероприятия в комплексе; и Кэти Джонсон, беспринципная помощница Плауффа во время кампании, которая теперь выполняла ту же функцию для меня. Все вместе они служили моими неофициальными привратниками и личной системой жизнеобеспечения, исправляя мои телефонные звонки, планируя мои стрижки, предоставляя материалы для брифингов, не давая мне опоздать, предупреждая меня о предстоящих днях рождения сотрудников и покупая для меня открытки на подпись, сообщая мне, когда я пролил суп на свой галстук, терпя мои разглагольствования и неудачные шутки, и в целом поддерживая мою работоспособность в течение двенадцати-шестнадцатичасового рабочего дня.