Земля обетованная - Обама Барак - Страница 189

Во время президентской кампании я привык к тому, что на наших митингах иногда появлялись один-два хеклера, обычно протестующие против абортов, которые кричали на меня, прежде чем их заглушал хор освистываний, и их мягко выпроваживала охрана. Но чаще всего теперь нападающие оказывались теми, чьи цели я поддерживал — активистами, которых подвело то, что они считали отсутствием прогресса в решении их вопросов. На нескольких остановках меня встречали протестующие с плакатами, призывающими к прекращению "войн Обамы". Молодые латиноамериканцы спрашивали, почему моя администрация до сих пор депортирует работников без документов и разлучает семьи на границе. Активисты ЛГБТК требовали ответа, почему я до сих пор не отменил политику "Не спрашивай, не говори", которая заставляла военнослужащих, не являющихся натуралами, скрывать свою сексуальную ориентацию. Группа особенно громких и настойчивых студентов колледжа кричала о финансировании борьбы со СПИДом в Африке.

"Разве мы не увеличили финансирование борьбы со СПИДом?" спросил я Гиббса, когда мы покидали митинг, на котором меня прерывали три или четыре раза.

"Мы увеличили", — сказал он. "Они говорят, что вы недостаточно увеличили его".

Я продержался до конца октября, сходя с тропы только для того, чтобы провести день или два на встречах в Белом доме, прежде чем снова отправиться в путь, мой голос становился все более хриплым, когда я делал свои призывы в последнюю минуту. Иррациональный оптимизм, который я привез с собой из отпуска, давно угас, и ко дню выборов — 2 ноября 2010 года — вопрос уже не стоял о том, проиграем ли мы Палату представителей, а только о том, насколько сильно. Перемещаясь между брифингом об угрозе терроризма в ситуационной комнате и заседанием в Овальном кабинете с Бобом Гейтсом, я заглянул в офис Экса, где он и Джим Мессина отслеживали данные о досрочной явке, поступающие из колеблющихся округов по всей стране.

"На что это похоже?" спросил я.

Экс покачал головой. "Мы потеряем как минимум тридцать мест. Может быть, больше".

Вместо того чтобы оставаться на поминках, я отправился в резиденцию в свое обычное время, сказав Эксу, что заеду, как только закроется большинство избирательных участков, и попросив свою помощницу Кэти прислать список вероятных звонков, которые мне придется сделать в тот вечер — сначала четырем лидерам Конгресса, а затем всем проигравшим демократам. Только после того, как я поужинал и уложил девочек спать, я позвонил Аксу из комнаты переговоров, чтобы узнать новости: Явка была низкой, только четверо из каждых десяти избирателей, имеющих право голоса, приняли участие в голосовании, а число голосующих молодых людей значительно сократилось. Демократы потерпели поражение, потеряв шестьдесят три места в Палате представителей, что стало худшим поражением для партии с тех пор, как она потеряла семьдесят два места в середине второго срока Рузвельта. Хуже того, многие из наших самых перспективных молодых членов Палаты представителей проиграли, такие как Том Перриелло из Вирджинии и Джон Бокьери из Огайо, Патрик Мерфи из Пенсильвании и Бетси Марки из Колорадо — те, кто принимал трудные голосования по здравоохранению и Закону о восстановлении; те, кто, несмотря на то, что они были из колеблющихся округов, последовательно противостояли давлению лоббистов, опросам и даже советам своих политических штабов, делая то, что они считали правильным.

"Они все заслуживали лучшего", — сказал я Аксу.

"Да", — сказал он. "Они сделали это".

Акс отписался, пообещав дать мне более подробную информацию утром. Я сидел один с телефонной трубкой в руке, одним пальцем нажимая на крючок переключателя, голова была забита мыслями. Через минуту я набрал номер оператора Белого дома.

"Мне нужно сделать несколько звонков", — сказал я.

"Да, господин президент", — сказала она. "Кэти прислала нам список. С кого бы вы хотели начать?"

ГЛАВА 24

Пит Соуза и я сидели напротив Марвина и Реджи за столом конференц-зала Air Force One, и все мы немного устали, перебирая свои карты. Мы летели в Мумбаи — первый этап девятидневного путешествия по Азии, которое включало не только мой первый визит в Индию, но и остановку в Джакарте, встречу G20 в Сеуле и встречу Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) в Иокогаме, Япония. В начале полета самолет гудел от активности: сотрудники работали на ноутбуках, а советники по вопросам политики обсуждали расписание. После десяти часов в воздухе с остановкой для дозаправки на авиабазе Рамштайн в Германии почти все на борту (включая Мишель в передней кабине, Валери на диване возле конференц-зала и нескольких старших сотрудников, растянувшихся на полу под разными углами) уснули. Не в силах успокоиться, я пригласил нашу постоянную четверку на партию в пики, а сам пытался читать свой справочник и подписывать стопку корреспонденции между партиями. Мое рассеянное внимание, а также второй джин с тоником Реджи, возможно, объясняли тот факт, что Марвин и Пит выигрывали у нас шесть партий против двух, по десять долларов за партию.

"Это ваша ставка, сэр", — сказал Марвин.

"Что у тебя, Редж?" спросил я.

"Может быть, один", — сказал Реджи.

"Мы пойдем на борт", — сказал я.

"Мы идем восьмыми", — сказал Пит.

Реджи с отвращением покачал головой. "Мы поменяем колоды после следующей раздачи", — пробормотал он, делая еще один глоток своего напитка. "Эти карты прокляты".

После промежуточных выборов прошло всего три дня, и я был благодарен за возможность уехать из Вашингтона. Результаты выборов оставили демократов в шоке, а республиканцев в восторге, и я проснулся на следующее утро со смесью усталости, обиды, гнева и стыда, как боксер после неудачного исхода поединка в тяжелом весе. Доминирующая сюжетная линия в освещении событий после выборов говорила о том, что общепринятая точка зрения была верна все это время: что я пытался сделать слишком много и не сконцентрировался на экономике; что Obamacare была фатальной ошибкой; что я пытался воскресить тот вид либерализма с большими расходами и большим правительством, который даже Билл Клинтон объявил мертвым много лет назад. Тот факт, что на своей пресс-конференции на следующий день после выборов я отказался признать это, что я, казалось, цеплялся за идею, что моя администрация проводила правильную политику — даже если нам явно не удалось эффективно ее реализовать — поразил экспертов как высокомерие и заблуждение, признак грешника, который не раскаялся.

По правде говоря, я не жалею, что проложил путь к получению медицинской страховки для двадцати миллионов человек. Я также не жалею о принятии Закона о восстановлении экономики — убедительные доказательства показали, что жесткая экономия в ответ на рецессию была бы катастрофической. Я не жалею о том, как мы справились с финансовым кризисом, учитывая тот выбор, с которым мы столкнулись (хотя я сожалею о том, что не придумал лучшего плана, который помог бы остановить волну лишения прав на заложенное имущество). И уж точно я не жалел, что предложил законопроект об изменении климата и добивался иммиграционной реформы. Я просто злился, что мне не удалось провести ни один из этих законопроектов через Конгресс — в основном потому, что в первый же день моего пребывания в должности у меня не хватило дальновидности сказать Гарри Риду и остальным демократам Сената, чтобы они пересмотрели правила палаты и избавились от филибастера раз и навсегда.

Насколько я понимал, выборы не доказывали, что наша программа была ошибочной. Они лишь доказывали, что из-за отсутствия таланта, хитрости, обаяния или удачи мне не удалось сплотить нацию, как это когда-то сделал Рузвельт, за то, что я считал правильным.