Земля обетованная - Обама Барак - Страница 125

Мы с Мишель устроили прием для судьи Сотомайор и ее семьи в Белом доме в августе, после того как она была приведена к присяге. Там была мать нового судьи, и я был тронут мыслью о том, что должно быть происходит в голове этой пожилой женщины, выросшей на далеком острове, едва говорившей по-английски, когда она записалась в женский армейский корпус во время Второй мировой войны, и которая, несмотря на все шансы, поставленные против нее, настаивала на том, что ее дети хоть что-то значат. Это заставило меня подумать о моей собственной матери, о Туте и дедушке, и я почувствовал вспышку печали о том, что ни у кого из них не было такого дня, как этот, что они ушли из жизни, так и не увидев, к чему привели их мечты обо мне.

Подавляя свои эмоции, пока судья выступала перед аудиторией, я смотрела на пару красивых молодых американских мальчиков корейского происхождения — приемных племянников Сотомайор, которые щеголяли в своих воскресных костюмах. Они воспринимали как должное, что их тетя находится в Верховном суде США, определяя жизнь нации, как и дети по всей стране.

И это было прекрасно. Вот как выглядит прогресс.

Медленное продвижение к реформе здравоохранения заняло большую часть лета. По мере того, как законодательство продвигалось через Конгресс, мы искали любую возможность, чтобы помочь поддержать процесс. Начиная с саммита в Белом доме в марте, члены моей команды по здравоохранению и законодательству участвовали в бесчисленных встречах по этому вопросу на Капитолийском холме, а в конце дня приходили в Овальный кабинет, как усталые полевые командиры, вернувшиеся с фронта, и предлагали мне отчеты о ходе сражения. Хорошей новостью было то, что ключевые председатели демократов — особенно Баукус и Ваксман — усердно работали над законопроектами, которые они могли бы вынести из своих комитетов до традиционного августовского перерыва. Плохая новость заключалась в том, что чем больше все углублялись в детали реформы, тем больше возникало разногласий по существу и стратегии — не только между демократами и республиканцами, но и между демократами Палаты представителей и Сената, между нами и демократами Конгресса, и даже между членами моей собственной команды.

Большинство споров вращалось вокруг вопроса о том, как обеспечить сочетание экономии и новых доходов для оплаты расширения охвата миллионов незастрахованных американцев. В силу своих собственных наклонностей и заинтересованности в разработке двухпартийного законопроекта, Баукус надеялся избежать чего-либо, что можно было бы охарактеризовать как повышение налогов. Вместо этого он и его сотрудники рассчитали прибыль, которую новый поток застрахованных клиентов принесет больницам, фармацевтическим компаниям и страховщикам, и использовали эти цифры в качестве основы для переговоров о миллиардах долларов в качестве предварительных взносов в виде сборов или сокращения платежей по программе Medicare от каждой отрасли. Чтобы подсластить сделку, Баукус также был готов пойти на определенные политические уступки. Например, он пообещал фармацевтическим лоббистам, что его законопроект не будет включать положения, разрешающие реимпорт лекарств из Канады — популярное предложение демократов, которое подчеркивало, как канадские и европейские государственные системы здравоохранения используют свою огромную переговорную силу, чтобы договориться о гораздо более низких ценах, чем те, которые "Большая фарма" устанавливает в США.

С политической и эмоциональной точки зрения, я бы нашел гораздо большее удовлетворение в том, чтобы просто пойти против лекарств и страховых компаний и посмотреть, сможем ли мы заставить их подчиниться. Они были крайне непопулярны среди избирателей — и не без оснований. Но с практической точки зрения было трудно спорить с более примирительным подходом Баукуса. У нас не было возможности набрать шестьдесят голосов в Сенате для принятия крупного законопроекта о здравоохранении без хотя бы молчаливого согласия крупных промышленных игроков. Реимпорт лекарств был отличным политическим вопросом, но в конце концов у нас не хватило голосов для его принятия, отчасти потому, что у многих демократов были крупные фармацевтические компании, штаб-квартиры или предприятия которых находились в их штатах.

Учитывая эти реалии, я подписался под тем, чтобы Рам, Нэнси-Энн и Джим Мессина (который когда-то был сотрудником Баукуса) присутствовали на переговорах Баукуса с представителями индустрии здравоохранения. К концу июня они выработали соглашение, обеспечив возврат сотен миллиардов долларов и более широкие скидки на лекарства для пожилых людей, пользующихся программой Medicare. Что не менее важно, они получили обязательство от больниц, страховщиков и фармацевтических компаний поддержать — или, по крайней мере, не выступать против — разрабатываемый законопроект.

Это было большое препятствие, которое нужно было преодолеть, случай политики как искусства возможного. Но для некоторых более либеральных демократов в Палате представителей, где никто не беспокоился о филибастере, и среди прогрессивных групп защиты, которые все еще надеялись заложить основу для создания однопользовательской системы здравоохранения, наши компромиссы были похожи на капитуляцию, сделку с дьяволом. Не помогло и то, что, как и предсказывал Рахм, ни один из переговоров с промышленностью не транслировался по каналу C-SPAN. Пресса начала сообщать подробности того, что они называли "закулисными сделками". Более нескольких избирателей написали письма с вопросом, не перешел ли я на темную сторону. А председатель Ваксман заявил, что не считает свою работу связанной какими-либо уступками Баукуса или Белого дома лоббистам промышленности.

Быстро вскочив на коня, члены Палаты представителей также были готовы защищать статус-кво, когда это угрожало их прерогативам или приносило пользу политически влиятельным избирателям. Например, почти все экономисты в области здравоохранения согласны с тем, что недостаточно просто выкачать деньги из прибылей страховых и фармацевтических компаний и использовать их для охвата большего числа людей — чтобы реформа сработала, мы также должны что-то сделать со стремительно растущими расходами врачей и больниц. В противном случае, любые новые деньги, вложенные в систему, со временем будут давать все меньше и меньше услуг для все меньшего и меньшего числа людей. Одним из лучших способов "согнуть кривую расходов" было создание независимого совета, защищенного от политики и лоббирования особых интересов, который устанавливал бы ставки возмещения расходов Medicare на основе сравнительной эффективности конкретных методов лечения.

Демократы Палаты представителей возненавидели эту идею. Это означало бы передачу своих полномочий по определению того, что покрывает Medicare, а что нет (вместе с потенциальными возможностями по сбору средств для избирательной кампании, которые связаны с этими полномочиями). Они также опасались, что их будут обвинять раздраженные пожилые люди, которые не смогут получить новейшее лекарство или диагностический тест, рекламируемый по телевидению, даже если эксперт докажет, что это пустая трата денег.

Они так же скептически отнеслись и к другому крупному предложению по контролю над расходами: ограничению налогового вычета так называемых "кадиллаковских" страховых планов — высокозатратных, предоставляемых работодателем полисов, которые оплачивали всевозможные премиальные услуги, но не улучшали состояние здоровья. Кроме корпоративных менеджеров и высокооплачиваемых профессионалов, основной группой, охваченной такими планами, были члены профсоюзов, а профсоюзы были категорически против того, что стало известно как "налог на кадиллак". Для лидеров профсоюзов не имело значения, что их члены могут быть готовы обменять роскошный номер в больнице или второе, ненужное МРТ на шанс получить более высокую заработную плату. Они не верили, что любая экономия от реформы достанется их членам, и были абсолютно уверены, что их будут критиковать за любые изменения в существующих планах медицинского обслуживания. К сожалению, до тех пор, пока профсоюзы выступали против налога на кадиллак, большинство демократов в Палате представителей также будут против.