Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Булыга Сергей Алексеевич - Страница 90

— Государь Родьку любил. И, ох, бывало, говаривал: не верю я тебе, Родион, не может живой человек быть таким хитрым и памятливым, это у тебя все от нечистого, надо бы тебя проверить, испытать по-настоящему! Но не испытывал. Потому что любил крепко. Может, даже крепче Аграфены.

— Кого, кого? — переспросил Маркел.

— Аграфены. Это его нянька, — сказал другой истопник. — Ведьма она старая. Ей уже, наверное, сто лет, а вот пережила его.

— Это такая сухонькая, маленькая, которая громко кричала, когда государь преставился? — спросил Маркел.

— Она! Она! — воскликнул главный истопник. — Ух, она тогда выла… А ночью выла еще громче. Никто у нас даже глаз не сомкнул. Во как она его любила!

— А он ее, может, еще крепче, — опять сказал третий истопник. — Ну так он же ей жизнью обязан.

— Как это жизнью? — спросил Маркел.

— Очень просто! — охотно ответил третий истопник. — Он тогда был еще сосунком. А бояре уже думали, как бы это его отравить. И вот придумали! Поймали эту Аграфену и намазали ей титьку ядом. Тогда она, только они ушли, берет нож и эту титьку шах-шарах! Исполосовала всю. Кровища потекла, кровища! И весь яд с титьки смыло. А тут государь орать! Есть хочет, дай есть! А царю не поперечишь же. Ну, и она ему эту титьку и сунула. А он как давай ее смоктать! Так и привык пить кровь. И так и пил всю жизнь. Из нас изо всех.

И третий истопник замолчал. Другие тоже молчали. Маркел думал. И вдруг этот третий истопник прибавил:

— А мы знаем, кто ты. Я тебя вместе с Трофимом Пыжовым видел, когда вы из Ближнего застенка выходили. Трофим был в фартуке, а руки у него все красные.

— Ты что это? — сказал Маркел. — Зачем ему фартук? Он же не мясник!

— Ну, это не нам судить, кто кем на этом свете служит, — сказал третий истопник. — И не смотри на меня так. На меня сам царь смотрел и ничего не высмотрел.

Сказав это, третий истопник осмотрелся. Его товарищи согласно закивали.

— Как это — царь смотрел? — спросил Маркел.

Третий истопник насупленно молчал.

— Савва! Савва! — сказали ему. — Расскажи.

Савва (третий истопник) на это только усмехнулся.

— Ну, расскажи, ты чего? Теперь-то уже можно.

Но Савва еще немного помолчал и только после начал:

— Да, была одна история. Ей третий год уже пошел. Перед Филипповками это было. И не здесь, а в Александровой слободе. Поздно уже было, везде свет зажгли. И затопили крепко! И вот царь, великий государь, стоит в одном халате, а там это можно… И вот царь стоит, а царевич стоит рядом, и царь ему строго говорит: что ты это, Ваня, опять мне перечишь, а я тебе разве не ясно сказывал? А царевич: нет, не ясно! И еще вот так гыгыкнул. А царь ему тогда: ах, вот ты как! И посохом его по голове ка-ак саданет в сердцах! И прямо в жилку, в висок! Царевич сразу упал. Царь к нему: Ваня, Ванечка! Это же был его старший, Иван. И он уже не отзывается, лежит. Царь на него пал сверху и рыдать! Тут я дрова и выронил. Посыпались они, затарахтели. Сухие же! Царь сразу вскинулся, на меня поворотился, смотрит… И я вдруг чую, что я сейчас загорюсь! И загорелся бы… Но тут он заморгал глазами, заморгал, и мне стало легче. А у него слезы покатились. Вот такие! Как бобы. И я закричал, побежал звать подмогу. А что кричал? Царевич, я кричал, убился, зацепился за порог и об приступочку виском. И сразу насмерть. Тоже после был сыск, и твой Трофим был при сыске, — это Савва-истопник сказал, уже глядя только на Маркела. И еще прибавил: — Твой Трофим, да, который в фартуке, и я ему тоже сказал, что да, что об приступочку.

Маркел спросил:

— А к кресту тебя подводили?

— Конечно, подводили, — сказал Савва. — И я тот крест целовал. Но повторил: об приступочку.

— Но как ты это мог? — громко сказал Маркел. — После крестоцелования!

— Как, как!.. — передразнил истопник. — А вот так. И если язык повернулся, значит, так Бог ему велел. А иначе бы не допустил. Так и сейчас у нас было.

— Когда — сейчас?

— Вчера. Или уже позавчера? Когда Родька с шахматами приходил. И царь вдруг брык и повалился. Вот Родька и запил. А как тут не запьешь? Я бы и сам…

Тут Савва вдруг замолчал и стал прислушиваться. Но Маркел громко сказал:

— Так, говоришь, вдруг повалился? А почему вдруг?

— А я откуда знаю? — сказал Савва. — Это не моя забота. Моя забота дровишки подбрасывать, а твоя ходить и нюхать. — И вдруг опять замолчал, еще внимательней прислушался. И уверенно сказал: — Шаги!

Маркел ничего не слышал. Потом вдруг открылась дверь и на пороге показалась Параска.

— Пойдем, — сказала она. — Дядя ждет.

Маркел поднялся и пошел к двери.

30

Маркел вышел из истопничьей, и дверь за ним сразу закрыли. Стало темным-темно. Параска сбоку сказала:

— Сюда!

Маркел шагнул на ее голос, поднял руку и наткнулся на Параску.

— Эй! — строго сказала она. — Ты чего?

Но тут же взяла его за руку и повела за собой. Рука у нее была горячая. Параска шла и говорила:

— Тут совсем недалеко. Сейчас свернем и наверх, а там вниз и налево. Он же прямо здесь живет. Мой дядя. Младший матушкин брат. Они по бабушке рязанские. И Родька тоже рязанский, вот дядя с ним и сошелся.

— Родька, говорили, сейчас спит, — сказал Маркел. — Потому что…

— Знаю, — сказала Параска. — Ну и что? Мы пока дядю проведаем, Родька как раз проспится. А нет, дядя его растолкает. Дяде можно, они же с ним приятели.

И, говоря все это, они сперва взошли по лестнице, после прошли прямо и опять спустились, а там свернули под другую лестницу.

— Здесь, — тихо сказала Параска и условным стуком постучала в дверь.

— Ты? — спросили изнутри.

— Я, — ответила Параска.

С той стороны брякнул замок, и медленно открылась дверь. Параску и Маркела озарило светом. Маркел прищурился. Напротив него стоял Параскин дядя Тимофей, так надо было понимать, но рассмотреть его пока было нельзя, потому что он был весь в свету. И он из этого света настороженно сказал:

— Здоровы будем…

— Здоровы, — бодрым голосом ответила Параска. — А это Маркел. Он у Трофима ночует. И там же, с ним вместе служит.

— Так же зарезали Трофима, — еще настороженней сказал Параскин дядя.

— Ну, и зарезали, — ответила Параска. — Такая у них служба — не зевай!

— О!.. — только и сказал Параскин дядя, отступил на шаг и без всякой охоты прибавил: — Входите.

Теперь дядю стало можно рассмотреть. Он был совсем еще не старый, ему было лет сорок, весь из себя ухоженный, гладкий и по-богатому одетый. Одно слово, царский постельничий, подумал Маркел и начал осматриваться дальше. И насторожился, потому что в горнице все было перевернуто, на столе лежало много всякого добра, также и все сундуки были открыты, а возле двери стояли сапоги — пар не меньше десяти, и все очень добротные.

— Чего ты это так? — спросила у дяди Параска. — Случилось что?

— А то не случилось? — строго сказал дядя. — Государь преставился!

— Это мы знаем, — сказала Параска. — А у тебя что?

— Пока, слава Богу, ничего, — ответил дядя. — Ну, только Степан приходил со своими. Порылись кое-где, понюхались, забрали две бутыли и ушли. И пес с ними, с бутылями! — И, спохватившись, прибавил: — Да вы садитесь.

Параска села на лавку, а Маркел к столу. Дядя глянул на Маркела и спросил:

— По делу или как?

— По делу, по делу, — сказала Параска. — Но не про тебя.

— Да, про меня теперь дел нет, — невесело усмехнувшись, сказал дядя. — Нас теперь всех прогонят и наберут сюда новых. А меня первее всех прогонят.

— Это почему? — спросил Маркел.

— Ну а как же! — сказал дядя. — Скажут: тяжелая у тебя, Тимошка, рука. Государя насмерть запарил.

— Так он же после пара еще жил, — сказал Маркел.

— Жил, конечно, — согласился дядя. — А все равно ведь скажут. Люди же у нас такие. Лишь бы укусить. Как псы!

— А что, — спросил Маркел, — ты его и в самом деле тогда парил?