Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Булыга Сергей Алексеевич - Страница 34

15

Назавтра была Троица, то есть воскресенье и праздничный день. Но розыска никто не отменял же. Да и какого розыска! Поэтому они утром поднялись и, помолясь, перекусили, а после сразу пошли к красному крыльцу, к столам. Народ там уже стоял, собравшись, и там же уже были люди Битяговского – это из тех, которых тогда не убили. Тогда они поразбежались кто куда и кто где попрятались, а вот зато теперь важно расхаживали взад-вперед и грозно поглядывали на толпу. А толпа робко помалкивала. Там же были и стрельцы, десятка с три, не меньше, и там же был их стрелецкий голова Иван Засецкий, который, завидев Маркела, благостно кивнул ему, а Маркел также кивнул ему в ответ. Илья с Варламом сели с краю левого стола и приготовились записывать. Маркел встал там же, рядом. Сверху робко зашумели и задвигались. Это, посмотрел Маркел, из терема вышли Шуйский с Вылузгиным (а Клешнина тогда не было) и стали спускаться к столам. Стрельцы же стали оттеснять народ, и ближние бы оттеснились с радостью, да шибко напирали задние, поэтому стрельцам пришлось непросто, но они все же пересилили и оттеснили народ. Шуйский с Вылузгиным сели, пошептались, после Вылузгин обернулся и почти неслышным голосом обратился к стоявшему у него за плечом Якову. Яков кивнул и велел подать Максимку Кузнецова – это было уже слышно сказано. Да и тут еще Овсей громко называл его:

– Максимка Дмитриев сын Кузнецов, есть такой здесь?!

Из толпы вышел высокий худой человек очень испуганного вида и сказал, что это он. Овсей поманил его. Максимка подошел к столу. Парамон дал ему крест, и Максимка сперва приложился к нему губами в самое скрещение (а не в подножье или мимо, как иные порой делают), а после приложился правым глазом, после левым, и только уже после сказал, что он, Максимка, целовал сей крест сам за себя без принуждения и в этом иске в первый раз и что как истинный Бог свят, так и чисты будет слова его, ну и так далее, и после отдал крест. Тогда Вылузгин спросил, кто он такой и как он здесь оказался. На что Максимка ответил, что он Максимка Дмитриев сын Кузнецов и что он служит сторожем в здешней церкви Преображенного Спаса. Тогда Вылузгин спросил:

– А где ты был, Максимка, когда эта ваша здешняя беда тогда случилась?

– Здесь же и был, – сказал Максимка. – На дворе.

– И что ты видел? – спросил Вылузгин.

– Вижу, идет Суббота Пропотопов, идет очень быстро, прямо на меня, и кричит: ты почему, скот, не на месте? А ну беги к себе и бей в набат! И я побежал. И ударил.

Вот что сказал тогда Максимка. Маркел растерялся. Как же так, подумал он, боярин же вчера совсем не это говорил, и посмотрел на Вылузгина. А Вылузгин смотрел на Маркела, и теперь он ему подмигнул, непонятно, с каким смыслом, и опять повернулся к Максимке, и грозно спросил у него:

– А почему люди говорят, что ты тогда был наверху и все оттуда видел?!

– Что видел? – спросил Максимка.

– Ну, – сердито сказал Вылузгин, – видел, как царевича не стало.

– Нет, – сказал Максимка довольно твердым голосом, – я этого не видел, Христос миловал. Я же внизу тогда был, говорю. Здесь, во дворе. А Суббота подошел и говорит: звони, скотина. И я побежал звонить.

– О! – сказал Вылузгин. – Вот как! Вот, значит, кто всему зачинщик! Вот кто народ взбаламутил! Ефрем!

Из толпы вышел Ефрем, он, как всегда, был в красной шелковой рубахе и, как всегда, усмехался. Максимка, как только его увидел, очень сильно побелел и быстро-быстро сказал:

– А почему я? Почему? Мне Суббота приказал! Сказал: царевича убили, бей в набат! И я ударил, а как же!

– А! – сказал Вылузгин. – Суббота! Ладно! – и грозно приказал: – Подать сюда Субботу!

Но, как быстро объяснилось, Субботы Протопопова в толпе не было, он, как о нем сказали, остался дома. Вылузгин тут же спросил, где живет Протопопов, ему это назвали, и Вылузгин послал туда стрельцов. И, пока искали Протопопова, Вылузгин начал опять расспрашивать Максимку, и очень подробно, о том, где он тогда стоял, когда увидел Протопопова, и что тот ему сказал, и что он ему ответил, и в чем был одет Протопопов, и были ли на небе тучи, и когда он сошел с колокольни, кто ему это позволил, далеко ли с колокольни видно и так далее. То есть, думал Маркел, слушая все это, Вылузгин пытается запутать Максимку, а тот никак не путается. И Маркел стоял и ждал, когда приведут Протопопова. Так же и Илья с Варламом ждали Протопопова, а этого расспроса не записывали, потому что а чего было записывать, нечего. И толпа тоже стояла, скучала. И Шуйский скучал.

Но вот привели Протопопова, кормового дворца стряпчего, так он назвал себя, когда крест целовал, после чего сказал, что это не он велел бить в набат, а в набат тогда уже и без него били, а он бежал туда спросить, с чего это вдруг бьют, как вдруг видит, что Максимка стоит снизу, а сверху, с его колокольни, кто-то бьет в набат. Вот тогда он и сказал, а может, даже крикнул, что Максимке надо посмотреть, кто там на его колокольню забрался и так недобро безобразничает. Вот что сказал Суббота Протопопов! То есть еще сильней запутал! Шуйский ничего на это не сказал, а только поднял руки и осторожно взялся ими за голову с обеих сторон. Зато Вылузгин не выдержал и закричал:

– Что ты несешь, скотина?! Ты же что мне вчера говорил?! Что тебе боярин Михаил велел сказать бить в набат и ты побежал велеть! Так было, нет?!

– Так, – сказал Суббота Протопопов вялым голосом и опустил руки.

– Вот! – сказал на это Вылузгин. – Так уже лучше. А теперь скажи другое: если боярин Михаил велел тебе велеть бить в набат, значит, в набат тогда еще не били?

– Ну! – сказал Суббота.

– А как же ты тогда, – продолжил Вылузгин, – начал кричать на Максимку, что зачем он позволяет бить в набат, когда в набат еще никто не бил?! – И, поворотившись к Максимке, спросил уже почти что тихим голосом: – Когда он к тебе пришел, у тебя на колокольне в набат разве били?

– Били, боярин, винюсь, – отчаянно сказал Максимка.

– Тьфу! – только и сказал на это Вылузгин и посмотрел на Шуйского. Шуйский молчал и смотрел на народ. Народ тоже молчал – подавленно. Тогда Вылузгин даже привстал за столом и, обращаясь к народу, спросил: – Где Огурец? Где отец Федор Огурец, я спрашиваю!

В толпе пошептались и сказали, что за отцом Федором сейчас пойдут. И побежали. А Вылузгин пока громко сказал:

– Отец Федор говорил, что это он первым звонил. Что ему сказали, что царевича зарезали, и он побежал звонить.

Сказав это, Вылузгин поднял руку и утер пот со лба, хотя утро было не такое уже и жаркое.

Но зато скоро стало очень жарко! Потому что когда привели отца Федора, или, как он себя назвал, вдового пономаря царя-константиновской церкви (той самой, что на внутреннем дворе), то он сказал, что о том, что государя царевича не стало, ему сказали конюхи братья Григорьевы, и он побежал звонить, хотя и так уже звонили. Тут все сразу оживились, даже уже начали посмеиваться над тем, что, мол, сейчас опять начнут искать того, кто первым ударил в колокол, а он, может, сам зазвонил…

Но тут Вылузгин уже не выдержал и громко выкрикнул:

– Э! – А после сразу прибавил: – Не надо колокол! Подать сюда Григорьевых! Где Григорьевы?! А ну!

И из толпы мало-помалу вытолкали двоих уже крепко перепуганных посадских, которые сразу, еще до креста, назвались один Данилкой, а второй Мишкой Григорьевыми, только они были не братья, а Мишка был отец, а Данилка его сын. И только им было сказали подойти к кресту…

Как вдруг из толпы выскочил весь просто красный от гнева человек (как после узнали, Степанко Корякин) и во весь голос закричал:

– Хватайте их, подлых злодеев! Это они меня убили! А господина моего Михайлу Битяговского убили совсем до смерти! Хватайте!

И стрельцы Григорьевых схватили. Да эти Григорьевы от них и не вырывались, а молча терпели, когда их, хватая, били. И это битье, может, продолжалось бы еще довольно долго, но тут Шуйский грозно воскликнул: