Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Юлий Ким

Ким Юлий

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Юлий Ким - Ким Юлий - Страница 45

Изменить размер шрифта:

3 июля

Но тут приходят две девицы.

Мои моральные убийцы

(Из-под стола видать едва).

И лезут в нос, и в глаз, и в ухо,

И голосят навзрыд и глухо.

Что так бессмысленно и глупо

Идут их лучшие года.

И что подать сюда морожено,

А нет морожена — пирожено,

И все вообще, что нам положено

В расцвете наших юных лет:

Ну там клубнику-землянику,

И на ночь нам читайте книгу,

И в карты нас учите кингу,

И чтоб пельмени на обед!

Но главное — скорее к морю.

Туда, к простору и прибою.

Скорей! Оставим за кормою

И мамин глаз, и папин глас!

И пусть по воле Посейдона

Вода балтийская студена:

Она согреется от нас!

И я с убийцами не спорю.

Я собираю про запас

Фуфайки, кофты, полотенца.

Куда их зябнущие тельца

Я после моря заверну.

И вывожу их на дорогу,

И завожу их прямо в воду,

И, заведя, молюся богу.

Чтоб все они пошли ко дну.

Они пошли ко дну без риска:

Оно — тойсь дно — здесь слишком близко.

Стоят по пояс и вопят:

«Нам тёпло! Нам ужасно тёпло!»

Хоть бы одна из них утопла —

Нет, обе тащатся назад.

Волной толкаемые в зад.

А там, на берегу, маманя

Вся преисполнена вниманья:

Следит в пучинах роковых

Хотя б трусы своих родных.

Она уже в воображенье

Все наши брызги и движенья

Гораздо пуще нас самих

Перестрадала (на скамейке

В японской сидя душегрейке).

Но мы являемся пред нею,

Как бы сирены к Одиссею,

И говорит она тогда:

«Наташка, выпрямись, халда!»

И мы идем, довольны крайне,

И мы идем домой на Лайне,

Где в холодильнике пельмень,

Какую страстно поедаем,

И, засыпая, уповаем.

Что завтра будет ясный день.

Но завтра — та же дребедень.

Ввиду особого процессу.

Антициклона и вообще.

И я сажуся за пиесу.

Хотя опять сажусь вотще!

5 июля

Поскольку все во мне бунтует

Против сиденья взаперти!

Душа и ноги негодуют

И гневно требуют идти.

«Идем!» — «Куда?» — «Куда попало!

Налево, прямо ли, направо —

Идем!» — «Пожалуйста, идем». —

«Куда?» — «На бывший стадион».

Там, невзирая на осадки.

Тройным кольцом ряды, палатки.

Товары — хоз, и пром, и прод —

И прет народ невпроворот.

Там нынче ярмарка открыта:

Свобода спроса в рамках сбыта.

Сплошного торга толчея

И разжиганье аппетита

Запретной тенью дефицита:

Там, за кустами, шито-крыто.

Под сенью тусклого дождя —

Который сыплет, каплет, сеется

Вечор, и в ночь, и день-деньской

С такой унылостью тупой.

Что просто не на что надеяться

И остается принимать.

Как все, чего не отменить.

Но скажем к чести коллектива:

В ответ на эту хлябь небес

Вокруг — ну просто море пива.

Как наш земной противовес.

Под сигаретку и под пряники.

Из хрусталя, стекла, керамики,

На стуле, пне или завалинке,

Взасос, взахлеб или без паники —

Согласно всяк своей органике —

Кто до рубля, кто — догола,

А некоторые товарищи

Пьют стоя, прямо из горла

И в небо глядя — вызывающе!

Но там — одна сырая мгла

Висит и смотрит безучастно.

Как друг от друга и друг к другу

Народ кишит разнообразно.

Но в целом — движется по кругу,

Гуляет, с места не сходя.

Что так удобно для дождя.

И он вовсю кропит и мочит.

Он словно бы на каждом хочет

Оставить влажную печать

Сквозь все зонты, плащи и тенты.

Придуманные нами тщетно.

Чтобы его не замечать.

На всем, как тщательный добавок.

Наляпан косо мокрый след:

Убогий серый трафарет.

Как прейскуранты этих лавок.

(Давид!

Из наших лучших первых.

Певец осадков атмосферных!

Как написал он снегопад!

Как это дивное круженье

Тревожит нам воображенье

И завораживает взгляд!

И сколько музыки, и неги,

И грусти в этой ворожбе!..

Ну, кто — о падающем снеге.

Кто — о грозе. Я — о дожде.

О нем еще писала Белла,

Но то — совсем другое дело.)

Но вот указывает вектор

На «Индивидуальный сектор».

Не может быть. За мной! Бегом!

К свободным частникам! Уж там-то

Воспрянем, братцы, от стандарта

И знаков качества на нем!

Ну вот.

Уставлена аллея

Задами личных «жигулей».

На каждой заднице, пестрея.

Представлена галантерея

Отдельных лиц и их семей.

Ну вот:

Пластмассовые клипсы;

Почти не ношенные джинсы;

Почти не езженный кардан.

Ну вот:

Набор собак и гномов.

Артисты Чаплин и Леонов,

Рельефы полуголых дам —

Продукт подпольных лактионов.

Идет по многим городам.

Ну вот…

Вот спекулянт загнал кроссовки

Среди минутной потасовки.

Вот изумительные пуговки:

На них где личики, где буковки.

Опять пластмассовые клипсы.

Опять Леонов, как кретин.

Нет, братцы, это только эхо

Своих и западных витрин.

А мне одна нашлась утеха

В ряду свободных продавцов:

Огромная, как лапоть, вобла.

Была она при всем при том

Вполне — и как еще! — съедобна,

Жирна, упруга, как поповна,

Сочилась, омулю подобно,

А пиво, как уже подробно

Рассказано, — лилось дождем.

А дождик лил своим путем.

Но двум девицам аморальным

Чхать на дождливый мой минор.

В тупом азарте матерьяльном

Они летят во весь опор

По этим лавкам и прилавкам.

Хвост по ветру и взмылен круп,

И только подавай мерзавкам

То гривенник, а то и руп.

Они норовисты и прытки,

Они снуют в толпе, как рыбки:

Нырнули — сгинули — нашлись.

В руке значок, в другой — конфета.

Ах дети! Кабы в ваши лета

Была б у нас такая жизнь!

Соблазнов тьма — и все доступны.

Азарт и жадность — неподсудны.

Вон у мамани у самой

Глаза налево, нос направо:

В ней страсть голодного удава

Воюет с мудростью скупой.

Верх взял удав. Ищи маманю

Среди гудящей тесноты.

На одинокого папаню

Валится влага с высоты.

И думал он:

Весной зеленой

Не тягостен для юных нимф

Сей полусонный, монотонный

И нескончаемый полив.

А я сквозь эту монотонность

Такую чую многотонность!

Но где же дети?

Вон. Обои.

Живот вперед и хвост трубою.

Идут, не чуя ног. ни рук.

В зубах несут они трофеи

«Беспроигрышной лотереи».

Какою кажется вокруг

Вся жизнь. (Что зря. заметим здраво.)

Вот и маманя. Браво, браво:

Взяла очередной мохер

Для дочки. Долго выбирала.

И снова меньше на размер.

Но что за грохот барабана

И трубный звук невдалеке?

Подходим. Мокрая поляна.

На ней в столпившемся кружке

Танцуют пары в нацодеждах,

Эстон с эстонкой визави.

Под вальс о сбывшихся надеждах

И состоявшейся любви.

В согласье с бодростью мотива

По лужам чешет перепляс.

Старательно и терпеливо

Участниками коллектива

Изображается экстаз.

Какой задор! Какие позы!

Цените нашу молодежь!

А по лицу катятся слезы…

Какие слезы? Это дождь.

А по лицу читаешь прямо

Всего лишь выполненье плана.

Прощай, унылая поляна.

Ты пляшешь так же, как живешь.

Пойду и сяду за пиесу.

В ней смело я изображу

Царя, вельможу, и принцессу,

И праведника, и ханжу,

И беззаветного повесу.

Который… впрочем, не скажу.

Иду! Скорее! Там, на Лайне,

Моя тетрадка, майне кляйне.

Назло треклятому дождю!

Скорей!

Пришел.

Пейзаж знакомый.

Но все ж не тот.

Ах боже мой!

Тот самый! Тот! Моей душой

В тумане исподволь искомый.

Моей сердечною истомой

Взыскуемый во мгле сырой —

Привет, Кэмп-Дэвид дорогой!

Привет!

И пусть пребудет тайной,

Как я Тооминг спутал с Лайной:

Дождь залепил ли мне стекло,

Или надулся пива всласть я.

Или от гнета самовластья —

Ну, словом, не было бы счастья.

Да вот ненастье помогло.

Давид!

Но будем по порядку.

Вошел в калитку за оградку.

Стучусь. «Да-да!» Вхожу. Давид.

— Привет! — целуемся трехкратно.

— Ну, очень рад. — И я обратно.

— Давно? — Три дня уже. — Понятно.

Погода скушная стоит.

— Да, очень тошно, когда скушно.

А… это можно?

— Это нужно!

И мы проходим в кабинет.

Располагаясь тет-а-тет.

И вынул я своей рукою

Коньяк, откуда не пойму.

Галина, русская душою.

Сама не зная почему

(А в сущности, отлично зная.

Галине Ванне по уму

Уступит женщина любая).

Внесла салат и колбасу,

Лобзнув меня по ходу дела.

— Ну, как Москва? — Да как Москва.

— Эфрос — Любимов?

— Эта тема

Себя, пожалуй, изжила.

— А что слыхать об академии?

— Там чересчур большое бдение.

Лишь слухи вроде эпидемии…

(А за окном — сырая мгла).

— Ну, с богом! —

Первая пошла.

Ну а за первой, как по нотам.

Приспело время анекдотам.

Но нынче беден их сюжет:

Всё вариации про чукчей.

Иль нет у нас матерьи лучшей?

Иль юмор наш сошел на нет?

Едва ли. Может, неохота?

Нет, видно, в том загвоздка вся,

Что для созданья анекдота

Язык ведь чешут обо что-то

В глаза бросающееся:

Об армянина; об еврея;

Об яйца, а всего живее

Об выдающихся людей

Текущих дней.

…Евреи за море уплыли.

Армяне радио закрыли.

И выдающихся яиц

Не видно у текущих лиц…

Но чу! Изрек Давид Самойлов

(Имея разум Соломонов,

Он создал ряд своих законов.

Из коих первый и изрек):

«В застолье первый промежуток

Не превышает двух минуток.

Как днесь, так присно и вовек».

И — по второй прошлась компанья.

Тут тело входит в первый жар.

Тут по порядку расписанья

Положен мемуарный жанр.

«Вот помню я…» — Ив изобилье

Текут неслыханные были

О чем угодно, кто про что,

Но главное — о том, как пили

И что при том произошло:

Какие городились шутки.

Какие проводились сутки.

Какие рвались незабудки

С цветущих некогда полян —

И только скачут промежутки

Под этот аккомпанеман!

И я все думал: что за диво?

Каким веселием полна

В воспоминаниях Давида

Вся пройденная им война!

Быть может, суть в догадке смутной,

Что это счастье, этот пыл

Был вызов смерти поминутной?

Не знаю. Главное, что — был.

Предмет, казалось бы, ничтожный:

Как доставали самогон.

Сивуху, шнапс, одеколон

При обстановке невозможной.

Но для меня — простите мне! —

Веселье этих приключений

Значительнее всех значений

И всех фанфар о той войне.

…Когда, бывало, в час бессонный

Воспоминаний длинный ряд

На смотр выводишь неуклонный —

И генералов, и солдат —

Вдруг впереди важнейших дат,

И знаменательных ступеней,

И замечательных свершений

Ты замечаешь — бог ты мой! —

Совсем иные эпизоды.

Какие легкою рукой

Зачислил в отставные взводы.

Но память выровняла строй,

И, дружно выступив сквозь годы,

Они стоят перед тобой.

…Ночь на вокзале азиатском.

Два слова у товарняка.

…Далекий отклик маяка

Огню на берегу камчатском.

…Не помню, в чьей-то мастерской

Лицо, рисунок акварельный…

А это — эпизод похмельный.

Он тоже лезет в первый строй,

И прав, собака!

Лучше я

Закончу счет событьям давним

И подытожу, что нельзя

Поверхностное путать с главным.

Давид!

Давид берет тетрадь

И начинает вслух читать.

И я внимаю…

Так пьется медленно вино

Густого южного настоя,

И в недрах тела твоего

Восходит солнце золотое.

Так отмыкаются ларцы

Один другого драгоценней.

Так задыхаются скворцы

Своею песнею весенней.

Так море, всею глубиной.

Легко и мощно в час прилива

Катит волною за волной,

И каждая неповторима.

И счастлив склон береговой.

Шел дождь, когда я шел домой.

Что дождь? Всего лишь непогода.

Ничтожная в масштабе года.