Каурай. От заката до рассвета. Часть 2 (СИ) - Артемов Александр Александрович - Страница 21

Сквозь зияющую дыру было видно все: от обуглившихся стен избы, утыканных стрелами, до пары темных силуэтов, раскиданных по земле, которые могли быть только бездыханными телами. У Игриша екнуло сердце, когда он приближался к вонючему, обуглившегося трупу. У мертвеца еще сохранились остатки кольчуги, вплавленной в почерневшую плоть. Еще один труп лежал ближе к крыльцу — нечто продырявило в его груди дыру размером с кулак. От амбара и конюшни осталось куда больше, чем от избы, но и они дымили вовсю, угрожая разгореться вновь. Внутри живых точно не было.

Малунья застыла посреди двора, быстро моргая мокрыми раскрасневшимися глазами. Ее до крови искусанные губы что-то неслышно шептали.

Игриш в очередной раз схватил ведьмочку за локоть, на что тут же получил сильный толчок в грудь. Малунья очнулась от оцепенения и молчаливым дрожащим столбиком двинулась к еще целым дверям догорающей избы, в окошках и меж поленьев которой ревело пламя.

Еще шаг и ведьмочка бы дернула за кольцо, раскаленное добела, но Игриш обхватил ее за талию и потащил прочь. Малунья взревела не своим голосом, ударила мальчика локтем в лоб, взбрыкнула — и они оба повалились на землю, подняв пепел до крыши. Схватка с ведьмочкой заняла считанные удары сердца, когда крыша погибающей избы рухнула внутрь, заставив обоих оставить бессмысленную борьбу. Тогда Малунья всхлипнула и сама схватила мальчика за руку.

Из окон вырывались языки пламени, засыпая обоих углями, обволакивая жаром и дождем из пепла.

Завороженная Малунья не могла оторваться от огнедышащих глаз, полыхающим им вслед, когда две пары рук, чуждые всякой жалости, схватили Игриша с Малуньей и потащили в лес. Они не сопротивлялись.

Глава 11

Свечей и вправду натаскали немало. Большая их часть занимала пол вокруг гроба; по две, а то и по три воткнули чуть ли ни при каждом образе иконостаса. Однако светлей от них не стало ничуть: темнота только плотнее сгустилась под потолком и по углам притвора, а старинные, потрескавшиеся лики святых и смелых нахмурились еще сильней. Пока одноглазый приближался к аналою, где застыл с книгой отец Кондрат, их суровые глаза не отставали от него ни на шаг, а пальцы, сложенные Пламенным знаком, казалось, скребли щербатые доски, словно пытаясь вырваться наружу. Каурай поежился — и в эдакой компании ему предстояло дожидаться, пока петухи не решат продрать глотку.

— Ты что храм спалить решил, бес? — поднял на него заплывшие глаза Кондрат, прервав молитву. — На что столько свечей?

— Нечистого отпугивать, отче.

— Единственный нечистый в моем храме — это ты да это ведьмино отродье!

Пропустив ворчание отца Кондрата мимо ушей, Каурай подошел к гробу и поглядел на недвижимое тело, которое ему предстояло хранить как зеницу ока. Поборов внезапное желание приподнять саван, он присел на корточки и спустил с плеч саблю, что не укрылось от бдительного глаза отца Кондрата:

— Ты что ополоумел? Кто тебе позволил заходить в храм Спасителя вооруженным до зубов?!

— Читайте, отче, читайте, — отмахнулся одноглазый и нащупал в кармане баночку Эсселума, которую ему дали сердобольные ведуньи. — Вас сюда пан воевода отрядил как раз для этого. Меня для другого. Сейчас мы немного подмогнем всем святым и смелым…

С этими словами он вытащил пробку.

— Это что? Бесовской отвар?! — округлил поп глаза, когда Каурай опустился на корточки и принялся помечать полы вокруг гроба белесым порошком, слегка сверкающим в дрожащем свете свечей.

— Святое слово и умелые руки намного лучше, чем просто святое слово, — вспомнил одноглазый слова одного святого отца, которого когда-то знал. — Давайте за первое будете отвечать вы, а вторым озабочусь я.

Порошка он не жалел, сыпал от души. В ином случае одноглазый не стал бы расходовать порошочек почем зря, но этой ночью барьер мог решить вообще все, и с ним не стоило жадничать. Успеет он еще пожалеть драгоценный состав, если эта ночь пройдет благополучно.

— Как ты смеешь осквернять храм этой мерзостью? — не отступал отец Кондрат.

— Всего лишь мера предосторожности, — разогнулся одноглазый и сунул пробку обратно.

Круг получился слегка кривоват. Но сейчас ему было не до изящества.

— От чего? — поднял бровь Кондрат. — Серго убит горем и не ведает, что творит. Мало того, что нарушил все правила и заставил меня брать грех на душу — отпевать ту, которую в ином случае стоило бы спалить, а пепел развеять по ветру, так еще и нанял тебя, грязного опричника!

— Поверьте, отче, к утру вы сами возблагодарите Спасителя, что рядом с вами оказался грязный опричник. Советую взять ваш требник и переместиться в пределы круга. Целее будете.

— Ты что думаешь, что в храм и впрямь полезут бесы, чтобы забрать ее душу в Яму? Ха, это приют Спасителя!

— Хотел бы я, чтобы самым страшным испытанием этой ночи оставался ваш скверный характер, отче.

— Да ты…

Тяжелый колокольный удар разбил их перебранку в прах.

— Что такое?.. — пробормотал Кондрат, запрокинув голову.

Колокол немедля ответил ему — тягучим, жутким голосом. Следом недовольно заскрипели стены, словно церковь пробудилась от долгого сна. Огоньки свечей разом вздрогнули, затрепетали на призрачном ветру, и начали гаснуть — одна за другой.

— На колокольне кто-то есть? — спросил Каурай неуверенно. Почему-то показалось, что звон доносился из-под полов.

— Наверное ветер…

Но бесноватый колокол не унимался — с третьим тяжелым ударом затухла уже половина свечей, а тьма все ближе подбиралась к аналою, где застыл ошарашенный отец Кондрат. Запахло гарью, запахло мертвым, и одноглазый выругался.

— Отче, заходите в круг живо! — приказал Каурай, отступая к гробу, который тоже отчего-то начал слегка подрагивать. Два других сбросило на землю — тела женщин вывалились на пол и задергались, словно их била падучая.

Но упрямый Кондрат лишь искоса поглядел на одноглазого и упер глаза в книгу. Его низкий голос вознесся под потолок, сливаясь с колокольным боем в бушующем гуле. Стены затрещали еще сильней, а колокол ударил с новой силой, едва не припечатав упертого попа к полу. Тот схватился за края аналоя, набрал в грудь побольше воздуха, распростер над головой руки, сложенные Пылающим знаком, и начал во весь голос протяжно читать молитву, пытаясь перекричать треск, грохот и вой ветра. Одноглазый силился образумить дурака, но его крик быстро разметало по углам. Кондрату было все нипочем — поп только сильнее драл глотку в бездонный потолок, с которого на них поглядывало нечто голодное.

Тьма подступала к полам поповской рясы, зажженных свечей оставался едва не десяток, и все они горели по краям начерченного одноглазым круга. Стены церкви заволокло темнотой, и лишь очи обозленных святых и смелых горели огнем, обжигали непримиримой, древней злобой. Пальцы их напоминали когти, которыми они бы с удовольствием расцарапали краску икон и вцепились бы в жертву.

Надрывное пение Кондрата все гремело, порываясь сладить с вторгнувшимся в церковь безумием. Но вскоре мрак затопил пухлую фигуру попа, хищно напрыгнув на него со всех сторон и смачно клацнув зубами. Голос святого отца резко сорвался и перешел в жуткий крик ужаса, который резко оборвался.

Колокол ударил раз и оставил церковь в тягучей, мертвой тишине, где время от времени болезненно выли деревянные стены.

Каурай поднял повязку на лоб и тут же разглядел попа — тот оставался на прежнем месте, но почти лежал на аналое, обхватив стенки и едва держась на ногах. Медленно голова Кондрата приподнялась и мерцающие, ледяные глаза сверкнули через тьму. Почерневшее, треснувшее лицо разошлось в отвратительной гримасе, когда он оторвал крючковатые пальцы от аналоя, схватил требник и принялся напевно зачитывать молитвы, выговаривая слова задом наперед, вырывая и разбрасывая страницы. Потом он жутко расхохотался, одним махом порвал толстую книгу надвое и швырнул в темноту. Звука падения одноглазый не услышал, всецело занятый снаряжением арбалета — натянутая тетива скрипнула, когда рычаг встал на место, а болт покинул колчан. Бородатое нечеловеческое лицо медленно повернулось к гробу, но слепые глаза проплыли мимо. Мертвец сделал шаг, поднял руки, открыл зубастую дыру, которую уже сложно было назвать ртом, и церковь задрожала от его душераздирающего стона, переходящего в настоящий рев.