Очарованный странник. Леди Макбет Мценского уезда: роман, повести, рассказы - Лесков Николай Семенович - Страница 123

Мне отвечают:

– Так и будет!

И тут уж я при сильном напряжении сил увидал, что это со мною разговаривает какой-то мой вчерашний угощатель, и он повел меня в баню, а потом послал на раннюю, «а как ты, – говорит, – домой придешь, у тебя уже и кучер будет… Да еще какой! Настоящий орловский Теренька. Многого не запросит, а уж дела наделает!»

И действительно, как я всхожу домой, а ко мне навстречу идет с самоваром в руках отличнейший парень с серьгой в ухе и говорит:

– Богу молясь и с легким паром вас!

Я спрашиваю:

– А тебя как зовут?

– Теренька Налетов, – говорит, – по прозванью Дарвалдай, Орловской губернии.

– Что же, – говорю, – я тебе очень рад: я хотел из резанских, но и в Орловской губернии тоже, известно, народ самый такой, что не дай господи! Но мне нужно, чтобы ты мне помогал все знать и видеть и людей ловить.

– Это нам все равно что плюнуть сто`ит.

– Ну, мне такой и нужен.

Я его и нанял.

XXII

Отлично у нас дело пошло! Теренька ни с кем из хохлов компании не водил, а всех знал и не пошел в избу, а один, миляга, с конями в конюшне жил. Кому зима – студено, а ему нипочем: едет и поет, как «мчится тройка удалая на подорожке столбовой», даже, знаете, за сердце хопательно… Я не знал, как и радоваться, что такого человека достал. Теперь уж я был уверен, что мы выищем потрясователя и не упустим его, но только, вообразите себе, вдруг пошли помимо меня доносы, что будто у нас среди крестьян есть недовольные своею жизнью, и от меня требуют, чтобы я разузнал, кто в сем виновен? Я сам, знаете, больше всех думал на Дмитрия Афанасьевича, который очень трусился, как бы его паробки за дiвчат не отлупцевали, – и вот я, в дороге едучи, говорю своему Тереньке:

– Послушай, миляга, як ты себе думаешь, не он ли это разные капасти пишет?

А Теренька прямо отвечает:

– Нет, не он.

– Вон! Почему же ты этак знаешь?

А он, миляга, тонкого ума был и отвечает:

– Потому что где ж ему с его понятием можно правду знать!

– А это же разве правда?

– Разумеется, правда.

– Вот те и раз! Так рассказывай!

Он и рассказывает мне, что крестьяне в самом деле стали часто говорить, что всем жить стало худо, и это через то именно, что все люди живут будто не так, как надо, – не по-божьему.

– Ишь ты, – говорю, – какие шельмы! И откуда они могут это знать, як жить по-божьи?

– Ходят, – говорит, – такие тасканцы и Евангелие в карманах носят и людям по овинам в ямах читают.

Видите, якие зловредные твари берутся! И Теренька, миляга, это знает, а я власть и ничего не знаю!

И Теренька говорит:

– Да это и не ваше дело: это часть попова, пусть он сам за свою кубышку и обороняется.

«Исправди, – думаю, – що мне такое!»

Только у Христи спросил, что она, часом, не ходила ли с сими тасканцами в ямы читанье слухать, но она, дура, не поняла и разобиделась:

– Хиба-де я уже така поганка, что с тасканцем в яму піду!

– Провались ты!

– Сами валитесь, и с богом.

– А що тебя пiп про все пытае?

– А вже ж пытае.

– А ты ж ему неужели ж так про все и каешься?

– Ну, вот еще що взгадили! Чи я дура!

– Отлично, – говорю, – отлично!

И других многих так же спросил, и все другие так же ответили, а я им всем тожде слово рек:

– Отлично!

Потому что: для чего же ему, в самом деле, все узнавать, когда он уже один орден имеет? Аж смотрю, на меня новое доношение, что я будто подаю в разговорах с простонародием штундовые советы! Боже мой милостивый! Да что ж значится штунда? Я же этого еще постичь не могу, а тут уже новая задача: чи я кого-то ловлю, чи меня кто-то ловит. И вот дух мой упал, и очи потухлы, и зубы обнаженны… А туча все сгущевается, и скоро же в корчме нашли, – представьте себе, – печатную грамотку, а в ней самые возмутительные и неподобные словеса, що мы живем-де глупо и бессовестно и «вci, кто в Бога вiруе и себя жалуе, научайтеся грамоте, да не слухайте того, що говорят вам попы толстопузые». Так-таки и отляпано: «толстопузые»!.. Господи!.. И все грамотеи это прочитали и потом взяли да грамотку на цигарках спалили, а потом еще нашли иную грамотку и в сей уже то и се против дворян таких-сяких, неумех бiлоруких, а потом кстати и про «всеобирающую полицию» и разные советы, как жить, щоб не подражать дворянам и не входить в дочинения с полицией, а все меж собой ладить по-божьему. Просто ужасть! И кто ж сию пакость к нам завозит и в люди кидает? Я говорю:

– Теренька! Вот ты, миляга, обещал мне во всем помогать, – помогай же! Я если открою и орден получу, ей-богу, тебе три рубля дам!

А он мне опять отвечает, что ему наверно ничего не известно, но что ему удивительно, какие это пиликаны приехали в гости к попу Назарию и всё ночами на скрипке пиликают, а днем около крестьян ходят, а как ночь, они опять на скрипках пиликают, так что по всему селу и коты мяучат, и собаки лают.

Аж меня, знаете, всего ожгло это известие!

«Господи боже мой! – думаю, – да ведь это же, может быть, они и есть потрясователи!»

– Терентьюшка, миляга мой, ты их наблюдай: это они!

– И я думаю, – говорит, – что они, но все-таки вы, ваша милость, встаньте сами о полуночи, и услышите, как они пиликают.

Я так и сделал: завел будильную трещотку на самый полночный час и, аккурат пробудился, и сейчас открыл окно в сад, и сразу почувствовал свежесть воздуха, и пиликан действительно что-то ужасно пиликает, и от того или нет, но по всему селу коты кидаются, и даже до того, что два кота прямо перед моими окнами с крыши сбросились и тут же друг друга по морде лущат.

Ну что это!

Я утром сказал Назарию:

– Что это за пиликаны у вас появились?

А он отвечает:

– Как это – пиликаны? – И захохотал. – Это виртуозы, они спевки народные на ноты укладают и пошлют в оперу! А то пиликаны! Ха-ха, «пиликаны»… Смеху подобно, что вы понимаете… «Пиликаны»!

Ну, я стерпел.

XXIII

А был в той поре у нас за пять верст конский ярмарок, и я туда прибыл и пошел меж людей, чтобы посмотреть по обязанностям службы. И вижу, там же ходят и сии два пиликана, или виртуозы, и действительно оба с тетрадками и что-то записуют. И я за ними все смотрел-смотрел, аж заморился и ничего не понял, а как подхожу назад до своей брички, чтоб достать себе из погребчика выпить чарочку доброй горiлки и закусить, чего Христина сунула, как вдруг вижу, в бричке белеется грамотка… Понимаете, это в моей собственной бричке, в начальственном экипаже! И уже, заметьте, печатано не простою речью, а скрозь строки стишок – и в нем все про то, як по дворах «подать сбирают с утра».

Я говорю:

– Теренька! Миляга! Кто тут до моей брички прикасался?

– Я, – говорит, – не видал: у меня сзади глаз нет.

– Мне бумажка положена. Кто тут был или мимо проходил?

– Проходили эти пиликаны, поповы гости, Спиря да Сёма, – я их только одних и приметил.

– А тебе наверно известно, как их звать?

– Наверно знаю, что один Спирюшка, тот все поспиривает, а другой, который Сёма, этот посёмывает.

– Это они!

– Да, надо будет, – говорит, – в дружбе им прикинуться и угостить.

– Валяй, – говорю, – вот тебе полтина на угощение, а как только я орден получу – сейчас тебе три рубля, как обещано.

На другой день, вижу – Теренька действительно идет уже от попа, а в руках дощечку несет.

– Вот, – говорит, – стараюсь: ходил знакомство завесть.

– Ну, рассказывай же скорее, миляга: как это было?

– Да вот я взял эту дощечку с собой и говорю: «Это, должно быть, святой образок, я его, глядите-ка, в конюшне нашел; да еще его и ласточкиным гнездом закрыло, прости господи! А от того или нет, мне вдруг стали сны сниться такие, что быть какому-то неожиданью, и вот в грозу как раз гнездо неожиданно упало, а этот образок и провещился, но только теперь на нем уже никакого знаку нет, потому что весь вид сошел». Я просил попа: нельзя ли святой водой поновить?