Глядя в будущее. Автобиография - Буш Джордж - Страница 10

В юности он занялся борьбой и стал чемпионом-любителем в тяжелом весе штата Миссури. В последующем его излюбленной игрой стал гольф. Он не только хорошо играл (его гандикап составлял 6–7 ударов)[15], но с 1921 по 1923 год был в качестве президента Американской ассоциации гольфа членом Международной комиссии по правилам игры.

Один из самых близких друзей деда в Сент-Луисе Дуайт Дэвис положил начало любительскому международному чемпионату по теннису — "Кубку Дэвиса". Он предложил, чтобы подобные международные состязания были учреждены и для гольфа, и в 1923 году дед принял предложение и создал "Кубок Уокера" — приз, который вручается ежегодно на соревнованиях лучших гольферов-любителей Америки и Великобритании.

Меня назвали в честь этого деда, хотя и не без осложнений. Моя мать не могла решить, каким из двух имен ее отца она хотела бы назвать меня, сперва склоняясь к Джорджу Уокеру, затем Герберту Уокеру. Когда настало время крещения, она наконец решила более не колебаться и назвала меня Джорджем Гербертом Уокером Бушем.

Несколько лет спустя мой собственный отец передумал насчет имени. Как рассказывает мать, отец однажды отозвал ее в сторону, чтобы сказать, что они допустили "ужасную ошибку", потому что сыновья дедушки Уокера, мои дядья, называли его "Поп" и начали называть меня "маленький Поп" и "Попик". Это еще подходило для маленького мальчика, сказал мой отец, но вовсе никуда не годилось в качестве прозвища, которое могло сохраниться за мной на всю жизнь.

Отец обычно обладал хорошим предвидением, но на сей раз он ошибся. Прозвище "Попик" не пошло за мною ни во флот, ни в Техас, и никто его больше не употребляет, после того как я стал вице-президентом, за исключением какого-нибудь случайного горе-остряка.

Для младших членов семьи Бушей штат Мэн летом был наилучшим местом для всяческих приключений. Мы часами разглядывали морских звезд и морских ежей, а коричневые крабы суетились у наших ног. Это был мир чудесных приливных луж, ароматного прохладного соленого воздуха, пульсирующего шума бьющих ночью о берег волн и дивных штормов, внезапно налетавших на береговые скалы.

Тогда приключением было забраться на борт "Сорванца", использовавшегося дедом для ловли омаров, и попытать счастья в рыбной ловле. В те дни хищная голубая рыба еще не подходила к берегам Мэна, и мы старались наловить мелкой макрели и сайды. Дед верил в примитивный и верный способ ловли: толстая зеленая леска, намотанная на деревянную рамку, а в качестве приманки лоскут старой рубашки или носового платка.

Никаких выдумок. Нам в них не было нужды. Если макрель шла, она брала на все, а крупные рыбины — крупные в те времена для меня и для Преса означали полтора-два фунта — могли дернуть очень сильно и оказать упорное сопротивление. Удовольствие выудить такую зеленую красавицу было равнозначно порции мороженого и позднему отходу ко сну.

Первой, кто научил нас обращаться с лодкой, была бабушка Уокер. Когда Пресу исполнилось одиннадцать, а мне девять, нам разрешили самим выводить "Сорванца" в океан.

Прес и я еще вспоминаем первое такое плавание, как мы преувеличенно усердствовали, исполняя самостоятельно то, что раньше на наших глазах исполнял дед, осуществляя на практике все, чему он нас учил, как действовать в сильных течениях, при волне, во время приливов.

Когда я подрос, я научился управлять не только лодками с навесными моторами, но и катерами и мог ходить на большой скорости при довольно сильной волне. Управление лодкой или катером стало моей второй натурой. Я получал физическое удовольствие от управления сильной машиной, давая полный газ в открытом море, и от ощущения полета, когда волны поднимали корму и бросали нос лодки вниз.

Когда японцы 7 декабря 1941 года нанесли удар по Пёрл-Харбору, у меня не было никаких сомнений по поводу выбора рода военной службы. Мои мысли немедленно обратились к морской авиации. В колледж надо было поступать следующей осенью, но с этим можно было подождать. Чем скорее я смогу вступить в армию, тем лучше.

Шестью месяцами позже я получил свой диплом в академии[16] Филипса в Андовере. Военный министр Генри Стимсон прибыл из Вашингтона, чтобы произнести перед выпускниками речь. Он сказал нам, что война будет долгой и что, хотя Америке нужны солдаты, мы послужили бы нашей стране лучше, дольше проучившись до того, как надеть форму.

После церемонии в переполненном коридоре за дверями зала мой отец задал мне последний вопрос о планах на будущее. Отец был импозантной фигурой шести футов четырех дюймов[17] роста с глубоко посаженными серо-голубыми глазами и гулким голосом. "Джордж, — произнес он, — не сказал ли министр что-нибудь, что изменило твое решение?" "Нет, сэр, — возразил я. — Я вступаю в армию". Отец кивнул и пожал мне руку. В день своего восемнадцатилетия я отправился в Бостон, был приведен к присяге и зачислен в военно-морские силы матросом второй статьи. Вскоре после этого поезд унес меня на юг к месту предполетного обучения в Северной Каролине.

Я пошел на военную службу ради того, чтобы летать, и, подобно студенту по классу фортепиано, который не понимает, почему бы ему не начать свои занятия с исполнения "Рапсодии в блюзовых тонах", я стремился натянуть кожаный шлем и летные очки сразу же в день прибытия в Чапел-Хилл. Из-за нехватки пилотов военно-морские силы урезали подготовительный курс своих авиаторов до 10 месяцев, но в нем не было пробелов. Прошли месяцы, прежде чем я наконец забрался в двухместный учебный "Стирман N-2S" с открытыми кабинами, который называли "желтой гибелью". Мне показалось, что мой инструктор считал меня слишком желторотым, чтобы доверить мне столь дорогостоящую штуку из оснащения военно-морского флота.

Просматривая в старых подборках газетных вырезок фотографии того времени, я не могу сказать, что виню его. Я был моложе, чем другие курсанты, был самым молодым авиатором в военно-морском флоте, когда пришил к своему мундиру отличительный знак летчика — "крылышки". Вдобавок я выглядел моложе, чем на самом деле, но достаточно, чтобы чувствовать себя самоуверенным. Когда Барбара заехала навестить меня по пути в свою школу в Южной Каролине, я даже попросил ее добавить несколько месяцев к своему возрасту и говорить всем, кто бы ни спросил, что ей уже 18, а не 17 лет.

Мы познакомились за полгода до этого на рождественском балу. Я не очень запоминаю, во что одеты люди, но этот особый случай сохранился в моей памяти. Оркестр играл мелодии Гленна Миллера, когда я подошел к приятелю из Райя, близ Нью-Йорка, Джеку Уозенкрафту и спросил, знаком ли он с девушкой на другой стороне зала, той, что одета в зелено-красное праздничное платье. Он сказал, что ее зовут Барбара Пирс, она живет в Райе и учится в Южной Каролине. Не хочу ли я быть ей представлен? Я сказал, что в этом все и дело, и мы были представлены друг другу как раз в то время, когда дирижер оркестра решил перейти с фокстрота на вальс. Я не умел вальсировать, и мы посидели, пропуская этот танец. Затем пропустили еще несколько танцев, разговаривая и ближе знакомясь друг с другом.

Это знакомство было словно из сборника сказок, хотя большинство пар, которые завели серьезные знакомства в ту пору, могли бы сказать то же самое и о своих первых встречах. Молодые люди конца 30-х — начала 40-х годов жили в состоянии, которое современные психологи называют обостренным восприятием "на грани нормального". Это было время неуверенности, когда каждый вечер радио приносило драматические новости — Эдвард Марроу сообщал из Лондона, Уильям Ширер из Берлина — о войне, которая, мы знали, надвигалась на нас.

В течение восьми месяцев, прошедших с первой встречи и до приезда в Чапел-Хилл, наши отношения с Барбарой развились от просто "серьезных" до взаимного знакомства с родителями и семьями — очень серьезный шаг для подростков в те времена. После того как я получил свои "крылышки" и стал проходить курс ускоренной летной подготовки, мы сделали и следующий важный шаг. В августе 1943 года она присоединилась к семейному сбору Бушей в Мэне, где в промежутке между лодочными экскурсиями и выездами на рыбную ловлю мы тайно обручились. Тайно в том смысле, что немецкое и японское верховное командование об этом не подозревали. В декабре мы объявили о нашей помолвке публично, хотя и знали, что до нашей свадьбы пройдут годы. Дни моей подготовки на военно-морской базе в Чарлстоне, штат Род-Айленд, подходили в концу. Осенью 1943 года я был назначен в 51-ю торпедоносную эскадрилью, которую готовили для активных действий в Тихом океане.