"Фантастика 2023-100". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Голотвина Ольга - Страница 412

Пантор уже приготовился заночевать в тюремной камере, когда фургон снова остановился, привычно тряхнув пленника напоследок. Ученик Мессера прислушался. Он давно уже бросил привычку вскакивать чуть что и бежать к оконцу. Зачем, если достаточно лишь прислушаться к разговорам и все станет куда понятнее. Но в этот раз говорили немного и негромко. Из отголосков доносившихся в фургон разговоров Пантор понял лишь, что сегодня они в Вероллу не попадут. Стало быть, ночевка в камере отменяется. Зачем пристав решил заночевать на постоялом дворе у дороги, когда до столицы оставались считанные часы езды? Молодой маг не желал об этом думать. Какая разница, все равно конец один. Это отдавало фатализмом, но при походе на бойню только корова не станет им страдать в виду отсутствия мозгов. И то, даже корова о чем-то смутно догадывается. Иначе откуда этот печальный взгляд и протяжное, как гудок отплывающего парохода, «мууу».

Последние дни он все чаще возвращался к мысли, на которую его навел явившийся среди ночи журналист. Как понял со временем Пантор, Санчес О'Гира зачем-то путешествует вместе с ними. А мысль была проста, как мелкая монета. Если бы он действовал, а не отдавался на волю течения, все могло бы сложиться иначе. Чем больше он об этом думал, тем больше хотелось сделать что-то, но увы. Теперь ему оставалось лишь сидеть взаперти и ждать, куда вынесет подхватившее его течение обстоятельств. Действовать надо было раньше. Сейчас от него ничего не зависело. Потому он лежал на тюфяке, мусолил окаменевший сухарь и думал о том, как будет проходить суд. Потому что и так было ясно, что произойдет до суда.

Стемнело. Он почти заснул с этой мыслью, и зал суда уже грезился ему в полудремотном состоянии, когда узник почувствовал чье-то присутствие. Не было слышно ничего лишнего. Напрасно он вслушивался. Ни единого постороннего звука. Но он вскочил с четким осознанием того, что за стенкой фургона кто-то есть. Кто? И почему подошел украдкой? Стараясь не нарушать тишины, Пантор поднялся на ноги и двинулся к оконцу. Что-то едва слышно прошуршало. Не у стены. У двери. Молодой маг замер под окном и повернулся к двери. Медленно поехала в сторону створка, закрывавшая прорезь, через которую ему пихали скудную еду. Створка сдвинулась удивительно осторожно и ровно настолько, чтобы впихнуть в щель сложенный многократно клочок бумаги.

Бумага неслышно спланировала на пол. Оконце задвинулось поспешно, но так же беззвучно. Уже не поддерживая навязанные правила чужой игры и не боясь нашуметь, молодой маг бросился к двери. Подхватил записку и, сдирая ногти, принялся отодвигать, задвинутую почти до упора створку. Проклятая створка не поддавалась и упиралась. Не то задвинули ее чересчур рьяно, не то Пантор от волнения перестал ладить со своими собственными руками. Когда смог отодвинуть ее хоть насколько-то, чтобы иметь возможность выглянуть на улицу, снаружи уже никого не было. Тогда он развернул записку, подошел к оконцу, чтобы хоть как-то подсветить листок. И принялся с трудом разбирать текст. «Дорогой Лорд Пантор!» — значилось в записке.

«Дорогой Лорд Пантор!

Обстоятельства не позволили мне помочь вам в тот злосчастный вечер. И сейчас, к глубокому моему сожалению, у меня скованы руки. Я ничем, ничем не могу помочь вам. Сейчас. Но скоро все переменится. Если моя хозяйка добьется своей цели, а я не припомню случая, когда она цели не добивалась, все станет по-другому. И тогда я смогу вызволить вас хоть из тюремной камеры, хоть из-под следствия, хоть из зала суда.

Пожалуйста, верьте мне.

Не знаю, когда смогу увидеть вас теперь, потому хочу, чтобы вы знали. Я люблю вас. С первого дня, с первой минуты. Вопреки всему. Ваша Л.»

Пантор перечитал записку много раз. Он подносил ее к глазам, отводил чуть дальше. Лез в самое окно, чтобы только добраться до света. Он тер глаза и всматривался до рези, пытаясь осознать, что о нем все же кто-то заботится. И этот кто-то назвал себя одной буквой. «Л».

Маг снова и снова пытался разглядеть в очертаниях подписи букву «И», но там совершенно точно стояла «Л». «Ваша Л». Его Л. Его Лана.

Она любила его с первого дня, приходила к нему, чтобы помочь сбежать. А он спал с ее подругой и… Какой осел!

Пантор быстро сложил записку и спрятал ее как можно надежнее.

Сама суть записки казалась неясной. Понять и половину того, что там было недосказано, он не мог, как ни старался. И, тем не менее, кажется, он начинал прозревать.

5

В отличие от своего подопечного, Ниро прозрениями не страдал. Способность соображать, в предвкушение развязки завязавшегося было романа, отказала старшему приставу намертво. Добравшись до номера, он долго намывался, потом принаряжался, прилизывался, душился одеколоном и приводил себя в максимально презентабельное состояние. К ужину он явился в приподнятом настроении и первым делом заказал игристого. Пузырящееся вино моментально ударило в голову, которой и без того было плохо, и Ниро понесло на подвиги. Он пил, хмелел, целовался со златоволосой девушкой-мечтой и порывался в номера. Ему было легко и хорошо. Пьянящее ощущение полного невероятного счастья охватило полностью и не отпускало до самого номера. Наверное, не отпускало оно и после, но после приставу отказала не только соображалка, но и память. Последнее, что осталось в памяти — то, как он ввалился в номер Ивы вместе с ней и рухнул на кровать. Потом погас свет, и все закончилось…

Или продолжалось? Вспомнить этого наутро он так и не смог.

Утро вышло мерзопакостным. Насколько было хорошо с вечера, столь же гадко было утром. Если накануне он готов был летать, то теперь ощущал себя так, будто ему сломали крылья, а для верности напихали камней в голову и в желудок в качестве балласта. При каждом движении камни эти перекатывались и сталкивались, создавая изрядное неудобство, грохоча в голове и норовя выпрыгнуть из желудка.

Он пришел в себя в номере, где накануне поселились девушки. Старший пристав лежал на кровати голым, одежда его валялась рядом прямо на полу, но, как он разделся, и что произошло потом, и произошло ли что-нибудь, он не мог вспомнить, как ни старался. А самое паршивое заключалось в том, что спросить было не у кого. Хозяек номера в номере не обнаружилось. Не было и их вещей. Даже записки не осталось. Думать Ниро не мог. Превозмогая страдание, он кое-как оделся и пополз в свой номер, надеясь найти девушек хотя бы там. Но девушек там не оказалось, лишь тошнотворно бодрый журналист, посмотревший на пристава с брезгливой жалостью.

— Ну что, герой-любовник?

— Где они? — хрипло спросил Ниро.

— Кто? — не понял Санчес.

— Ива… и эта… подруга…

Санчес поглядел на пристава с сомнением.

— Это вы у меня спрашиваете?

Пристав сглотнул, борясь с пытающимся вывернуться наизнанку желудком, и жалобно кивнул.

— Ждите здесь, — велел О'Гира и вышел.

Журналиста не было с полчаса, большую часть которых Ниро провел в умывальной комнате, смачивая голову холодной водой. Помогло лишь отчасти. Когда щелкнула отпираемая дверь, и на пороге возник задумчивый журналист, пристав как раз выползал из умывальной.

— Ну что? — с надеждой спросил он.

— Ничего, — покачал головой Санчес. — Ваши свидетельницы ушли среди ночи.

— Как?

— Молча, — сердито буркнул журналист. — Оплатили номер и ушли. Совсем. Направление неизвестно. Так что считайте, что свидетелей у вас больше нет.

Новость была плохой, но приставу и без того было плохо. Плохо настолько, что он лишь выдавил из себя первое, что пришло на ум:

— Она даже не попрощалась…

Белобрысый покачал головой:

— Нет, господин пристав, вы не просто идиот. Вы законченный идиот. Собирайтесь, мы едем. И приведите себя в порядок. Не хватало еще, чтобы вы испачкали мне мобиль.

В Вероллу он въехал в преотвратном настроении. Плохо было все. И то, что Санчес оказался прав, а он, стало быть, на самом деле выходил идиотом. И то, что свидетельницы растворились, как утренний туман. И ощущение собственной мерзости. Мерзко, если он изменил жене. Еще более мерзко то, что изменил жене он по пьяни. И если по пьяни он оказался не способен ни на что другое, кроме как отключиться, все одно выходило мерзко. Уже сам тот факт, что пристав не помнил подробностей вчерашнего вечера, был отвратителен.