Кость от костей - Генри Кристина - Страница 10

– Вставай, я сказал. – Муж пнул ее в ребра, и Мэтти перекатилась на бок. Все тело болело. – Через несколько часов солнце сядет, а я не собираюсь тащить тебя до самого дома.

Мэтти сплюнула в снег кровь. Та была ярко-красной, как полотнище матадора, как помада, как дорожный знак.

«Красный значит “стоп”, – подумала она. – Красный значит “я так больше не могу”».

Но Мэтти все равно попыталась подняться на подгибающиеся ноги. Не вышло; она снова повалилась на снег.

Уильям схватил ее за грудки и поднял вверх, оторвав от земли; стопы болтались где-то на уровне его коленей. Его лицо было совсем рядом; оно уже не пылало яростью, на смену пламени пришел лед.

Мэтти предпочитала пламя. Лед всегда причинял больше боли.

– Слушай внимательно, Марта. Ты получила, что заслужила, а раз заслужила, то пойдешь домой сама, на своих ногах. Не будешь поспевать – я за тобой не вернусь. Если не доберешься до дома к закату, то, когда придешь, будет хуже. Ты – мой сосуд, я буду делать с тобой, что моей душе угодно. Тебе ясно? Шагай.

Он отпустил ее, и, конечно же, Мэтти не смогла устоять на ногах, так сильны были боль и смятение. Она опять упала.

Казалось, костей у нее больше не было, перед глазами все вертелось и кружилось. И тут она осознала, что один глаз у нее не видит.

Мэтти осторожно потрогала невидящий глаз, но нащупала лишь опухшую плоть, а коснувшись ее, испытала такую боль, что вскрикнула.

– Я сказал шагай, – процедил Уильям.

Мэтти посмотрела на него, вслепую оттолкнулась от земли, чтобы подняться, но лишь взрыхлила снег по обе стороны от тела. Слезы жалили глаза. Распухший невыносимо саднило.

– Не могу, – прошептала она. – Не могу встать. Помоги, пожалуйста. Пожалуйста.

Она протянула дрожащую руку.

Муж злобно сверлил ее взглядом, так долго, что Мэтти уж решила, он сжалится. Потом мужчина развернулся и ушел.

– Погоди, – пролепетала Мэтти, но голос прозвучал так слабо, что Уильям не услышал. Как шорох ветерка.

Она коснулась шеи и заскулила, ощутив острую боль при легчайшем прикосновении. «Наверно, он меня душил, – подумала Мэтти. – Ничего не помню».

Уильям почти скрылся из виду. Он был уже далеко, коричневое пальто и брюки сливались с деревьями.

В груди зашевелилась паника.

Не бросай меня, не бросай меня, я не знаю дорогу домой.

Она никогда не уходила так далеко от хижины – Уильям не разрешал. Домик стоял ниже на склоне горы, больше Мэтти не знала ничего. Муж всегда шел первым и прокладывал тропу.

Ох, почему же она не смотрела по сторонам? Почему шла и витала в своих мыслях? В детстве она была другой. В детстве она жадно впитывала все вокруг и запоминала приметы, чтобы позже вспомнить.

(Они быстро шли по темному лесу, очень быстро, но она пообещала себе запомнить все, что видит. Запомнить, чтобы потом отыскать путь домой.)

Но где он, дом? Она не помнила главного.

Дом – место, где тебя звали Самантой.

«Саманта, – повторила Мэтти про себя. – Саманта».

Саманта боролась. Саманта отбивалась. Саманта убежала.

Да, она убежала от Уильяма, но он поймал ее и посадил в Ящик. В него сажали всех непослушных девочек.

– Не вернусь домой в срок – опять посадит в Ящик, – пробормотала Мэтти.

Придется ей встать. Делать нечего.

Но как ты найдешь дорогу домой?

Сначала нужно встать. Просто встать. Потом идти. Там будет видно куда.

Но встать не получалось. Мэтти перекатывалась, отталкивалась от снега, барахталась, но не могла подняться. Через несколько минут она легла и отдышалась, не в силах пошевелиться. Она могла лишь смотреть в слишком яркое небо и на темные силуэты веток.

«Деревья, – вспомнила Мэтти. – Тушки животных на деревьях. Уильям их не видел».

(Ну и что, что не видел; Уильяму ничего не грозит, он будет сидеть в хижине у теплого очага, это ты останешься наедине с темнотой, с холодом и зверем, что развешивает трупы на ветках, как елочные игрушки.)

Зверь. Надо спасаться, надо укрыться в доме, пока он ее не нашел. В ее состоянии за ней не надо будет даже гнаться. Зверь просто схватит ее, отнесет в пещеру, разорвет на кусочки и разложит их по кучкам, как ребенок – детали конструктора.

Вставай, Мэтти. Вставай, пока он тебя не нашел.

Она перекатилась на живот, приподнялась на локтях, уперлась ими в снег и протащила себя вперед. Ноги волочились сзади.

Мэтти ползла медленно. Тело словно существовало отдельно от мозга и не реагировало на его приказы. Через каждые четверть метра она останавливалась, часто и тяжело дыша. Сердце колотилось, и ей казалось, что оно может выпасть из груди и так и остаться лежать на снегу – как жертва лесному зверю.

Она долго ползла и наконец приблизилась к какому-то дереву и ухватилась за его ствол. Мэтти вцепилась в него обеими руками, оттолкнулась и очень медленно встала на колени. Прижалась к коре щекой. Руки дрожали.

– Не останавливайся, Мэтти. Не останавливайся.

Каким-то чудом она смогла поставить на землю одну стопу, потом другую, а потом, крепко держась за дерево, наконец выпрямилась и встала на ноги.

Следующее дерево было не так уж далеко. Мэтти разомкнула руки, оперлась о ствол обеими ладонями, оттолкнулась, и инерция понесла ее вперед, к следующему дереву.

Мэтти поднялась. Она могла идти, не совсем самостоятельно, конечно, но могла. Теперь осталось найти дорогу домой.

Через секунду она рассмеялась, но резко осеклась, потому что от смеха заболело горло и он прозвучал как скрипучий лай, отозвавшись странным эхом в глубокой лесной тиши. Не придется ей искать дорогу: следы Уильяма виднелись на снегу.

Мэтти встревоженно посмотрела на небо. Толк от следов есть, пока светло. Уильям сказал, что до заката осталась пара часов. Сколько уже времени прошло, она не знала.

Чем больше ты медлишь, тем меньше минут дневного света у тебя останется.

Мэтти оттолкнулась от следующего дерева точь-в-точь как от первого, но очередной ствол оказался дальше, и она не дотянулась до него, а схватилась за торчащие нижние ветки и чудом удержала равновесие.

Так Мэтти переходила от дерева к дереву, не спуская глаз со следов Уильяма на снегу. Вскоре она поняла, что разглядеть тропу становится сложнее. Тени удлинились. Солнце клонилось к закату.

В груди росла тревога. Ей нечем было осветить путь. Свечи и спички остались у мужа.

Впервые с тех пор, как Мэтти пришла в себя, она хорошенько осмотрелась. Не увидела ни одной знакомой приметы. Кругом деревья, скалы да снег; где же хижина? Далеко ли?

Скрутило желудок. Она давно не ела, несколько часов. Во рту и в горле пересохло.

Мэтти умела находить съедобные ягоды в лесу, но ягоды давно отошли. Она крепко схватилась за дерево одной рукой и осторожно присела на корточки. Осмотрела снег – нет ли на нем звериного помета – и, увидев, что он чистый, зачерпнула большую пригоршню и сунула в рот.

Снег обжег больное горло. Через секунду висок и левый глаз пронзила острая боль.

«Мозги замерзли! – услышала она голос Хезер. – У меня мозги замерзли!»

Мэтти увидела ее как наяву; она размахивала рожком мороженого, держась свободной рукой за голову.

«Мозги замерзли», – подумала Мэтти и прижала язык к нёбу. Мать однажды объяснила, что именно так можно прекратить боль, если проглотила слишком большой кусок мороженого.

«Мама», – подумала она, но не вспомнила ни лица, ни голоса. Лишь смутный образ человека, которого она когда-то знала; тень, которую Мэтти называла мамой.

Снег не утолил голод и не избавил от головокружения, но боль в горле немного смягчилась.

А вот как быть со сгущающимися сумерками, Мэтти не знала. Уильям никогда не разрешал ей носить с собой спички. Даже дома ей позволялось зажигать их лишь в его присутствии, а костер без спичек она развести не могла.