Николай Байбаков. Последний сталинский нарком - Выжутович Валерий Викторович - Страница 14

«Клава, у меня нет времени на ухаживания»

Эти 29 лет — возраст выхода Байбакова на властные высоты — акцентируются им исключительно в деловом контексте: дескать, несмотря на молодость, уже занимал большой пост, бывал на совещаниях с участием вождя и даже получал подчас высочайшее одобрение. Но 29 лет — это же возраст любви, веселых компаний, раздольных пирушек, всего, что потом вспоминается как дорогое и невозвратное. Что же мог Байбаков в те годы сказать о своей личной жизни? Только одно: «Моя личная жизнь — работа и еще раз работа». В одной из его книг читаем: «Даже в кино пойти было некогда. Круг личных друзей сузился до тех, с кем я работал, но и нам некогда было встретиться за накрытым столом. Мы не выделялись среди других ничем, даже одеждой».

Однажды его затащил в ресторан хваткий начальник хоз-управления наркомата — отметить в дружеском кругу свой день рождения. А наутро Байбакову позвонил Берия (тогда — первый заместитель председателя Совнаркома) и «по-отечески» вкрадчиво спросил:

— Байбаков, где ты был вчера?

— Как где? На работе.

— А после работы?

— Был в «Национале» на дне рождения моего товарища.

— Что за бардак! Нам только и не хватало, чтобы наркомы и их замы шлялись вечерами по ресторанам!

— Но что особенного я себе позволил?

— Чтобы этого больше не было!

С тех пор Байбаков, будучи замнаркома, ни разу не бывал в ресторане. Не ходил, впрочем, в бытность его работы с Кагановичем ни в кино, ни в театр: «Отдыхать доводилось только

урывками, чтобы хоть чуть отдышаться, выспаться. Выходных и отпусков тоже не было. Все рабочие дни были расписаны буквально по минутам, но все равно времени не хватало. День сливался с ночью».

Однажды Каганович вдруг обратился к управляющему делами наркомата, показав рукой на Байбакова:

— Вот у нас молодой человек: ему уже стукнуло двадцать девять, а он до сих пор не женат.

— Лазарь Моисеевич, но вы же не даете мне даже вечером отдохнуть.

— Ладно, — сказал Каганович, окинув своего заместителя цепким взглядом, и, обращаясь к управляющему делами, добавил: — Байбаков чтобы в субботу вечером не работал.

Как дальше развивались события на его личном фронте, Байбаков рассказал спустя много лет:

«У меня на примете уже давно была одна симпатичная девушка. Встречались мы с ней второпях, мельком, я и сам не знал толком, всерьез ли она нравится мне. Не было времени разобраться. Но в первый же свободный субботний вечер после полученного мной “благословения” Кагановича я встретился с ней, решив познакомиться с ее родителями. Перед этим, согласно заведенному в наркомате порядку, я сообщил секретарю, куда ухожу, и назвал номер телефона. Родители этой девушки приняли меня радушно, как долгожданного гостя. Даже стол накрыли. Только стали мы усаживаться, как вдруг телефонный звонок. Предполагаемая теща, снявшая трубку, испуганно обратилась ко мне:

— Вас вызывают срочно, Николай Константинович.

Звонил секретарь из наркомата:

— Товарищ Каганович просит вас немедленно приехать.

И начались дни такой запарки, что мне было не до свиданий. Как-то незаметно эта девушка отошла на второй план, забылась. Мне некогда было сожалеть или горевать и даже вспоминать о несостоявшемся сватовстве. Видно, так и оставаться бы мне холостяком, если бы не нашлась невеста совсем рядом, здесь же, под крышей наркомата. Все было настолько обыкновенным и в то же время очень характерным для судеб таких людей, как я, что и ныне, по прошествии такого времени — более полувека, кажется чрезвычайно удивительным…»

Однажды в комнату отдыха, где Байбаков в то время обедал, вошла девушка — новый работник наркомата. Окончив инженерно-экономический институт, она работала референтом заместителя наркома по строительству. Принесла на подпись срочный документ. На вид, рассказывает Байбаков, ей было всего лет двадцать, аккуратная, строгая, но очень миловидная, с умными живыми глазами.

«Чем-то она меня сразу тронула, и я тут же выяснил, что зовут ее Клавой. И вдруг совершенно неожиданно для себя предложил первое, что пришло в голову, — глупее, как говорится, не придумаешь:

— Садитесь, Клава, обедать со мной.

— Нет, нет, что вы! — вспыхнула она.

— Ну, если не хотите обедать, — уже осмелев, сказал я, — тогда вечером приглашаю вас в кино. Пойдете, а?

Она согласилась. И мы стали встречаться».

О встречах замнаркома с сотрудницей аппарата, разумеется, донесли Кагановичу. Тот повел себя неожиданно: приказал управляющему делами достать для Байбакова два билета в театр. После спектакля неопытный ухажер пригласил Клаву в ресторан, заказал кахетинского вина и, собравшись с духом, сказал:

— Вот что, Клава. Нет у меня времени на ухаживания. И если я тебе нравлюсь, то вот моя рука. А если нет, прогони меня сейчас же.

— Можно подумать? — спросила она.

— Можно. Даю тебе полчаса.

На другой день они с Клавой расписались в загсе, а на следующее воскресенье к пяти часам вечера решили созвать на свадьбу родных и друзей. Свадьбу решили устроить в Томилине, на территории дома отдыха нефтяников, где на некотором отдалении от двух больших корпусов находились шесть дач для ответственных сотрудников наркомата, и одна из них была закреплена за Байбаковым.

Поскольку выходные дни у замнаркома не отличались от будней, он с утра отправился на службу, уверенный, что к пяти часам освободится. Но во второй половине дня Каганович вызвал его на совещание. Вот уже и пять часов. Гости собрались. Невеста на месте. Все ждут жениха. А жених продолжает сидеть на совещании. И сидит он на нем, как на горящих углях. Но чтобы подать голос, объяснить, какой сегодня день, попытаться отпроситься по уважительной причине — это для него категорически невозможно! «Ведь обсуждали-то проблемы насущные, от решения которых зависело многое в работе, те, в которых я был кровно заинтересован, и без меня, моих ответов, моих проектов совещание во многом лишалось смысла. Никак не мог я уйти».

Вот пробило шесть часов, а совещание продолжалось. Управляющий делами решился напомнить Кагановичу:

— Лазарь Моисеевич, Байбаков сегодня женится, у него свадьба. Надо бы его отпустить.

— Да? — рассеянно произнес Каганович. — Хорошо. Мы это сделаем. — Он кивнул и тут же продолжил разговор о деле.

Совещание закончилось в семь часов, и только к восьми Байбаков добрался до дачи в Томилине. Гости притомились, устали, но за стол без жениха не садились. И вот, наконец: «Горько!»

«Я выпил рюмку водки, — вспоминает Байбаков, — и сразу же, чего со мной никогда не было ни прежде, ни потом, у меня вдруг зашумело в голове и все поплыло перед глазами:

— Клава, мне плохо… Не могу… Пойду лягу…

— Коля, неудобно, свадьба у нас, гости! — испуганно шепнула она.

— Ты хочешь, чтобы меня пьяным в стельку увидели?»

В дальнейшей жизни столько раз приходилось Байбакову бывать на свадьбах, кричать «Горько!» друзьям и родным, а о своей свадьбе вспомнить было нечего. Потом многие годы он избегал лишней рюмки.

Они прожили вместе 43 года. У них родились дочь и сын. Клавдия Андреевна умерла в 1983 году. Он пережил ее на 25 лет.

На войне моторов

«Воевать без нефти нельзя, а кто имеет преимущество в деле нефти, тот имеет шансы на победу в грядущей войне», — Сталин сказал это еще в декабре 1927 года. А в январе 1941-го, выступая на заседании Главного военного совета, разовьет свою мысль: «Современная война будет войной моторов: моторы на земле, моторы в воздухе, моторы на воде и под водой. В этих условиях победит тот, у кого будет больше моторов».

Что такое «моторы»? Это танки, самолеты и корабли. А им нужно горючее. «Современная война есть война моторов. Но моторы сами по себе — безжизненная сталь. Для того чтобы они работали, приносили пользу, разили врага, нужен бензин. Бензин — кровь самолетов, танков, автомобилей, индустрии. Наши нефтяники оживляют холодную сталь моторов, приводят их в действие. Они дадут фронту столько горючего, сколько нужно для полного разгрома врага», — писала «Правда» 8 февраля 1942 года.