Весь Кир Булычев в одном томе (СИ) - Булычев Кир - Страница 1865

И в самом деле Избушка стояла на летном поле. Люк был открыт. Избушка издали увидела Удалова и воскликнула на все летное поле:

— Чего вернулся, неблагодарный?

— Я привел человека, — ответил Удалов.

— Ну, давай, вводи внутрь меня и выкладывай, — сказал умный дом.

Они вошли, и девчушка сразу заявила:

— Я не человек. Я жертва, хотя не знаю, чего.

— Садитесь, — предложила Избушка. — Сейчас я чайку вам сделаю.

Удалов поморщился — знал он эти варанелецкие чаи — век бы их не пробовать! Но когда он увидел, с каким наслаждением девчушка всасывает кисловатую жидкость оттенка дряхлых водорослей, он окончательно убедился в том, что она не лжет.

Убедилась в том и Избушка.

— Рассказывай, дитя, — оказала она.

И девчушка повторила свой грустный рассказ.

Избушка перебивала девчушку наводящими вопросами, вздыхала…

Потом все они замолчали. Задумались. Удалов даже жалел, что пришел — время так дорого, а он прохлаждается в чужой шкуре. Так она прирастет к нему навсегда! А как же дом, семья, Ксения? Кому он такой нужен?

— Не знаю, — сказала Избушка, — почему ты, существо по всем данным высшего порядка, варанелецкая особь, попала в земную шкуру? Не знаю. Наверное, в этом есть происки врагов. И пускай ими занимаются компетентные органы. Но я должна сообщить вам, мои друзья, что если бы ко мне пришла девчушка с просьбой вернуть ей прежний первоначальный облик, я бы ответила отказом. Удалову я тоже уже ответила отказом. Создание нового тела — ох какое сложное дело!.. Но на ваше счастье каждый из вас хочет получить то, что есть у другого. А это облегчает мне задачу. У меня уже есть два тела, и если бы вы согласились поменяться ими, то положительное решение в пределах моей компетенции…

— Конечно! — закричала девчушка.

— Ни в коем случае! — твердо ответил Удалов, окинув взглядом девичье тело.

— Тогда пускай все остается как есть, — сказала Избушка.

Девчушка бросилась в ноги к Удалову и стала целовать его синие щиколотки.

Избушка сказала:

— Я дом! Я спаситель, целитель и модификатор. Соглашайся, Удалов, может быть, на Земле тебе все же легче будет жить в девичьем теле. Пусть это будет моим последним благодеянием.

— Лучше, — сказала девчушка, проявив завидную мудрость, — цапля в руках, чем воробей в небе.

Через шестнадцать часов из космической Избушки вышли те же два человека, что вошли в нее. Только внутри миловидной девчушки заключался Корнелий Иванович Удалов. А внутри голубого ящероподобного варанелеца — девчушка из посольства. Они попрощались у стойки космопорта. Каждый полетел в свою сторону.

Эта история имеет продолжение. Даже два. Оба драматические, но я оставляю возможность домыслить их воображению читателя.

Представьте себе, как Удалов в образе девушки входит к себе домой и говорит супруге Ксении: «А вот и я!»

И представьте себе, как космический корабль выгружает пассажирку в порту ее родной столицы, а у трапа идет сражение с применением стрелкового атомного оружия… Потому что девушка эта оказывается ни больше ни меньше как принцем Сказаль-Василием, законным претендентом на престол, которого много лет назад, превратив в земного ребеночка, тайком вывезли с планеты враги и заговорщики…

А теперь принц Сказаль-Василий с лазерной шпагой в руке ведет своих сторонников на штурм дворца…

А Удалов прячется в туалете, чтобы Ксения его (то есть ее) не пришибла скалкой.

Такова жизнь…

Туфли из кожи игуанодона

Глава 1

— Время не только лечит, но и калечит, — произнес Корнелий Иванович Удалов, пенсионер городского значения, глядя на подломившуюся ножку массивного стола во дворе дома № 16 по Пушкинской улице города Великий Гусляр.

Более полувека на памяти Корнелия Ивановича за этим столом сражались в домино жильцы дома. Стол казался вечным, как советская власть. Он только оседал под грузом лет.

И вот ножка подломилась.

А ведь давно уже не собираются за столом любители домино. Здесь пьют пиво. А ножка подломилась. Будто в знак протеста.

Вот в такой обстановке начинается третье тысячелетие.

Шел июнь, птиц стало меньше, а воробьев больше. Постаревший Удалов стоял посреди двора и не знал, куда ему деваться.

Обеда не намечалось, потому что Ксении позвонила Ираида из Гордома, которая по совместительству заведовала культурой, и вызвала ее с какой-то целью. Удалову не сказали, какая такая цель, его забыли, как старика Фирса.

По двору шел незнакомый кот наглого вида: хвост трубой, глаз подбит. При виде Удалова произнес «мяу», причем так фамильярно, что Корнелия Ивановича даже покоробило.

— Мы с тобой водку не распивали, — строго сказал он коту.

Саша Грубин выглянул из окна на первом этаже и сказал:

— Минц мне сказал, что, по его расчетам, Земля проходит сквозь космическое облако, которое резко повышает интеллектуальный уровень всех живых существ, кроме человека.

— А почему человека не повышает?

— А мы уже на пределе, — ответил Грубин. — И не исключено, что профессор прав. Я порой чувствую, что мне уже некуда умнеть.

— Это опасно, — заметил Удалов. — Они захотят взять над нами верх. И может, даже поработить.

— Ну что ты думаешь так тревожно! — возразил Грубин. — Я не вижу ничего дурного в том, что кошки или собаки станут поумнее. С умным котом мне всегда легче договориться, чтобы он не кричал под окном.

— Умные люди не могут договориться, — сказал Удалов.

Во двор вошел молодой человек, Гаврилов, меломан без определенных занятий, несчастье его матери-одиночки. Она любила повторять: «Счастья было — одна ночка, и на всю жизнь я мать-одиночка».

Был Гаврилов навеселе.

Он нес сетку с батонами. Штук пять батонов.

За Гавриловым шагали три кошки.

Словно ждали, что он им отрежет по ломтю белого хлеба.

Завидев Удалова, Гаврилов усмехнулся мягкой физиономией и изобразил радость.

— Светлый день наступил! — заявил он.

— Насосался, — заметил Грубин.

— Попрошу без намеков, — сказал Гаврилов. — Жизнь подарила мне смысл. Сколько я тебе должен, дядя Корнелий?

Фамильярность не покоробила Удалова — вся непутевая жизнь Гаврилова прошла у него на виду.

— Около семидесяти рублей, — ответил Корнелий Иванович. Он знал цифру долга, потому что не терял надежды когда-нибудь долг получить. И старался, чтобы сумма не перевалила за сто рублей. После ста долг становится безнадежным.

— Девяносто рублей, — сказал Гаврилов. — Я проценты добавлял. А теперь держи. Подставляй свои трудовые ладони.

Растерянный невероятной щедростью Гаврилова, который никому никогда еще не отдал долга, Удалов протянул сложенные лодочкой ладони. Гаврилов забрался свободной рукой в оттопыренный карман брюк и вытащил оттуда жменю стальных рублей. Высыпал деньги в ладоши Удалову и произнес:

— Это еще не все, дядя Корнелий.

Он повторил жест. Монеты были тяжелыми, груз оттягивал руки.

— Не тяжело? — спросил Гаврилов.

От него разило дорогим виски.

Икнув, Гаврилов пошел к себе.

— Пора работать, — загадочно произнес он. — Работодатели ждут в нетерпении.

Он побрел к своим дверям, кошки — на три шага сзади.

Удалов высыпал монеты на покосившийся стол.

— Явное противоречие, — заметил Грубин. — Он же не на паперти стоял. Почему отдает не бумажками, а металлом?

Удалов принялся считать монеты, двигая их по столешнице.

— Ты заметил, что кошки зашли за ним в дверь? — спросил Грубин.

Он запустил костлявые пальцы в седеющую шевелюру. Он всегда так делает, когда думает. Говорит, что это помогает.

— Пятьдесят восемь, — сказал Удалов. — Я и на это не надеялся. У тебя пожевать чего-нибудь найдется?

— Пиво есть, — сказал Грубин. — Холодное.

— А чем закусываешь?

— Заходи, — предложил Грубин. — А где Ксения?