"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Конофальский Борис - Страница 274

Нет, ничего не могла она найти, поднялась на ноги и ещё раз оглядела комнату. Увидала сундук господина и обрадовалась. Там было то, что могло помочь. Но сундук на хитрые замки заперт. Но девушка знала, где ключи. Они были в кошеле, там же где его меч, на поясе, пояс висел на изголовье кровати. Золото, золото, серебро, перстень! Каков красавец, ах, что за камень. Бывают же такие. Подошла к зеркалу снова, посмотреть, как такой перстень будет на руке смотреться. Нет, не по ней, даже на большой палец велик. Как жалко. Отнесла перстень на место. Взяв ключи, она отперла сундук и откинула крышку. Да, то, что нужно было тут. Агнес протянула руку и с наслаждением погладила синий бархат.

Её шар, её стекло, все было тут. И злой господин, теперь не сможет запретить ей глядеть в него.

Схватив синий мешок, она запрыгнула на кровать, вытряхнула шар, стала гладить его как любимого зверька и тут же с головой полетела в него, улыбаясь и подрагивая всем своим стройным телом. О Провидение, сколько тут было всего интересного, весь мир был в нём, но сейчас её интересовало только одно, вернее только одна. Та, которая послала её господину страшное послание.

Агнес быстро вертела шар в руках, искала то, что нужно, иногда встряхивала его, но всё это длилось недолго. Вскоре оторвала взгляд от стекла, ласково положила шар на перину и слезла с кровати. Подошла к изголовью, и просунула руку между стеной и кроватью. И заулыбалась. Вытащила оттуда старую, чёрную иглу. Засмеялась:

— Попалась. Аккуратно положила её на комод, стала быстро одеваться, затем спрятала шар в мешок, а мешок в сундук. Заперла его, положила ключи в кошель Волкова. Всё. Оглядела покои, подошла к господину, и сказала:

— А такой вы мне больше по сердцу.

Снова засмеялась, ещё раз лизнула его в щёку и вышла.

Шла она скорым шагом, через залу обеденную, где богатые гости сидели, да и люди Волкова за одним столом. Все её взглядами провожали. Прошла на кухню. Туда, куда господа и носа не кажут, нашла самый большой очаг с самым ярым пламенем, и, встав с огнём рядом, сломала иглу. Игла сломалась легко, прогнившая была, неровная. И обломки Агнес кинула в огонь. И с рук что-то невидимое стряхнула в огнь. Сказала тихо:

— Всё что желала, пусть тебе воротится.

Улыбалась довольная и пошла с кухни прочь. Никто из поваров или поварят даже не глянул в её сторону, как будто не было её на кухне. Пришла в залу, села за тот стол, за которым сидели все люди Волкова, кивком головы поздоровалась и сказала:

— Господин проснётся скоро, велите похлёбку ему делать пожирнее, а ты, Ёган, воду готовь, грязен господин так, словно слуги у него нет.

Монах вскочил радостный, снова думал обнять девушку, но та отстранилась и даже руку выставила от такого. Ещё когда нет никого — ладно, а тут при людях не вздумай даже. Девок деревенских обнимай, они против не будут.

Но Ипполита это не огорчило, он пошёл и все вскакивали и шли за ним в покои господина. Но сначала ей кланялись. А она гордая, даже кивком головы не отвечала. Не ровня она им, чтобы Сычу, да Ёгану кланяться.

А как убежали все наверх, девушка осталась одна, и увидела Вацлава, тот смотрел на неё насторожённо, поманила его пальцем. И спесивый распорядитель побежал к ней на ходу поклоны кладя. Подбежал, встал и спросил:

— Изволите чего, молодая госпожа.

— Покои мне, лучшие, что есть.

— Будет исполнено, распоряжусь немедленно, — говорил Вацлав.

— И завтрак мне пусть подадут.

— Что пожелаете? Есть вырезка говяжья, с травами печёная. Барана режут уже, через час и седло будет, или котлетки на рёбрах. Окорок, пироги…

— Паштет, и вина самого лучшего, — скромно скала Агнес.

— Будет исполнено, — Вацлав уже думал бежать на кухню.

— И паштет не свиной, гусиный или утиный, и не на жире, на масле оливковом чтобы был.

— Непременно, — кланялся Вацлав.

Агнес едва заметно улыбалась. Жизнь такая ей нравилась.

Глава 28

Анхен вся в делах была, с утра затеяла простыни смотреть после стирки. Бранила дур, баб приютных, говорила им, говорила, что простыни ветхи, стирать их нужно бережно, а они как стирка — так рвут простыни, как стирка — так рвут. Не напасёшься на них простыней:

— На тюфяках спать будете, коровы.

Но бранила она их беззлобно, так как всё хорошо у неё было, и ждала она хороших новостей со дня на день. А может и сегодня весть придёт, кто знает. И тут вдруг закашляла, нет ничего серьёзного, просто подавилась как будто. Словно в горле встало что-то и не отходит. И стала кашлять и кашлять, а оно там всё стоит. Не откашливается.

Бабы, что простыни разбирали и вешали сушить, заволновались, говорят:

— Госпожа, всё ли с вами ладно?

А она рукой им машет, мол, вешайте простыни, а сама продолжает кашлять. Но они смотрят на неё, побросали работу, стоят, волнуются. А она стала кашлем заходиться, аж надрывается, сгибается, разгибается и дерёт себе кашлем горло, смотреть страшно. Бабы за Ульрикой побежали, а она завалилась на только что выжатые простыни и дёргается, дёргается, воздуха ей не хватает. Ей одна из баб хотела воды дать, Анхен и хотела попить, да расплескала на себя всю воду, и продолжала кашлем заходиться. Прекрасное лицо пунцовым стало. Прибежала Ульрика перепуганная, Анхен взяла за плечи, встряхнула, прижала к себе, а та всё кашляла, и заговорила Ульрика тихо и настойчиво, словно ругала кого-то.

— Отойди, отойди, оставь горло её, сними руку с него.

Шептала, шептала, а сама стала сестру прижимать к груди как дитя, поглаживал её по голове, и Анхен вдруг задышала, сразу отлегло, кашель на убыль пошёл, а как смогла говорить благочестивая Анхен, сказала подруге:

— Прахом всё, прахом.

— Что прахом? — спрашивала та волнуясь. — Говори же, сердце моё.

Ничего не ответила Анхен, зарыдала, и прильнула к плечу Ульрики. Прижалась к ней крепко, как от беды спряталась. И остальные бабы, что были тут, тоже почувствовали недоброе, перепугала их старшая сестра, тоже плакать стали, вытирали глаза передниками, стояли вокруг и рыдали глядя на Анхен и Ульрику.

Волков как будто не лежал при смерти, поверить в такое было невозможно, но от болезни только худоба, да усталость страшная остались. Сидел под вечер уже за столом в исподнем. Ел. Сам удивился, без памяти был столько дней, а очнулся — не болен, и чистый ещё, как будто мылся недавно, и одежда чиста. Только бриться нужно. За это он Ёгана хвалил, а Ёган сказал, что мыть его помогал Сыч, и монах, и даже Максимилиан немного — воду носил. Про Агнес ни слова не сказал. Ведь она мыть господина не помогала. Ну, а что ждать от дурака деревенского, впрочем, то, что это она его от лютой болезни спасла кавалер и сам знал.

Костляв, небрит, волосы сальны как у приказчика какого, такого, что в купальню не ходит. Ест ложкой похлёбку из бобов с говядиной, хлеб не ломает на тарелке, кусает горбушку. Рубаха проста как у мужика, исподнее тоже, босые ноги на дорогом ковре смотрятся нелепо. Разве так господин должен жить и есть? Солдафон он и есть солдафон, хоть графом его назначь. Всё не так у него как надобно.

Агнес, сидя за столом напротив, молча смотрит на него, неодобрительно. Он взгляд её поймал, есть не перестал, ложку не бросил. Засмеялся:

— Голодна?

— Сыта. Благодарю вас, — отвечал она, показывая, что недовольна.

— Чего ты зла?

— Отчего же зла, не зла, — отвечала Агнес, — устала с дороги.

— Устала? Да как же ты устала, раз не торопилась, ехала? — говорит он с усмешкой, а сам ест.

Вот тебе и на, вот и благодарность. Агнес летела, возницу замордовала, понукала и понукала, как мерина старого и ленивого. Все бока и зад в тарантасе отбила, спала невесть где, ела невесть что, жизнь ему в который раз, спасла и тут на тебе. Не торопилась! Благодарность, однако!

Девушка аж рот раскрыла от такого. Готова заорать была, Ёган даже нахмурился и сморщился, ожидая визга, да тут кавалер улыбнулся, ложку бросил и сказал: