"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Конофальский Борис - Страница 270

— Господи, не надо.

И снова орала, чувствуя ужас, но никто её не слышал ночью.

Анхен словно ждала чего-то, глядела на неё с удовлетворением. А вот Ульрику этот ор злил, она трепала девочку за волосы и шипела:

— Заткнись же ты, заткнись.

Но Эльза не унималась, снова и снова повторяла своё:

— Господи не надо, Господи не надо.

И снова начинала орать.

— Сердце моё, может тронуть её, невыносимо слушать, — говорила Ульрика.

Но Анхен мотала головой:

— Нет, пусть не спит, хочу чтобы господин наш слышал её ужас.

И Эльза опять закричала.

Видно тут господин услышал крики несчастной девушки. Теперь Анхен была довольна и сказала:

— Ладно, холодно, режь её сестра, только немного режь, чтобы не сразу сдохла, чтобы угасала медленно.

Эльза услышав это попыталась даже сопротивляться, хотела рукой горло своё закрыть. Да Ульрика свирепо дёрнула её за волосы и зашипела ей в ухо:

— А ну, стой спокойно, не смей псина шевелиться.

И девочка обмякла, словно устала, Ульрика тянула её за волосы, голова её была запрокинута к небу. Она только всхлипывала. И ждала, когда всё закончится. Ждала.

Ульрика подвела нож ей к подбородку, к горлу справа, приставила, и умело дёрнула его на себя. Видно не в первый раз, не зря тут останки зверья разного повсюду валялись.

Эльза даже не вскрикнула, почти и не больно было. Только струйка крови, маленький фонтанчик, брызнул. На землю и камни падали капельки, и в ночи казались они чёрными, а не красными, как спелая вишня.

И тут к ней подошла Анхен, стал на колени рядом, и поднесла под струйку ладони, стала кровь собирать. А сама девочке в глаза смотрела, улыбалась ей и говорила:

— Счастлива быть ты должна, душонка твоя пропащая в дар господину нашему пойдёт.

А Эльза смотрела на свою кровь в ладонях этой красавицы, а потом и на неё саму, и глаза её расширялись от ужаса, так как за всю свою малую жизнь девочка не видела ничего более страшного, чем эта женщина.

Анхен, как крови набрались полные ладони, встала во весь рост и стала кровь девочки по грудям своим размазывать и по животу, и по бёдрам, и по лону, потом выгнулась, застыла, глаза закрыла, и чуть дрожа своим прекрасным телом, стала говорить:

— Господин наш, отец и муж наш, прими мзду нашу, кровь молодую и душу, и не откажи нам в желании нашем, прошу тебя, пусть сила твоя придёт в послание моё, что отправила я козлищу хромоногому, что дочерей и жён твоих пришёл казнить. Пусть чахнет он быстрее, чем старик, чем хворый ребёнок. Пусть не встанет он больше с ложа своего. И пусть ходит и мочится под себя, и пусть корчится от боли бодрствуя, и пусть мечется от ужаса в беспамятстве. Да воля твоя над всем сущим встанет.

Пока она говорила, кровь лилась и лилась из горла девочки, и Анхен снова стала с ней рядом на колени и снова стала набирать кровь в ладони.

А Эльза стала слабнуть, и кровь уже шла у неё изо рта. И Ульрике приходилась силой держать голову её, чтобы не падала она. Как ладони Анхен снова были полны крови, она подошла к своей подруге и стала кровью омывать и её, всё как себе омывала, и бёдра и живот, и всё остальное. А как стала ей лоно мазать кровью, как пальцы Анхен плоти женской коснулись, так Ульрика бросила девочку и нож о камни звякнул. Схватила она Анхен крепко и прижалась животом к животу, грудью к груди, и стало им от крови и близости сладко. Ульрика стала целовать Анхен в губы. И трогать её грудь, и лоно. Но Анхен засмеялась и отстранилась, сказала ласково гладя кровавыми пальцами подругу по щеке:

— Холодно тут, пошли в дом.

Они быстро оделись, Ульрика подняла нож с земли и, взявшись за руку, пошли они к себе в покои, в постель.

Но прежде чем лечь с любимой подругой, Ульрика во всём любившая порядок, заглянула в коморку к привратнику, тот не спал ещё, и сказал ему:

— Там, среди камней, девка какая-то померла, ты снеси её в реку, негоже, чтобы у дома она валялась.

Привратник встал, поклонился в знак, что понял.

А Ульрика поспешила в кровать, где ждала её Анхен, которую все звали не иначе как благочестивой. Ульрика легла с ней, и кровь они с себя не смыли, хоть и засохла она уже.

Если бы где в другом месте она лежала, то и трудов бы для него больших не было. Скольких он уже на тачке к реке отвёз, а в камнях, там, на тачке не проехать. А мёртвого человека как тащить, попробуй-ка, хоть даже и девка молодая. Привратник нашёл ящик, простой, из прутьев сплетённый. И пошёл в камни, а так как темень на улице была, взял лампу. Девку Михель Кнофф нашёл там, где и положено. Лежала она голая лицом вниз, в луже крови, в кругу камней, среди гнилых костей. Ну, лежит и лежит, кровь так кровь, его дело маленькое, сказано девку в реку кинуть, значит нужно кинуть. Он поставил лампу на камень, открыл ящик и стал грузить туда тело, а оно не холодное ещё. И лёгкая она была, худенькая. Но в ящик вся не залезла. Ноги торчали, да и ладно. Взял он за край ящика, решил дёрнуть его вверх на камень и так потихоньку до реки волочь с камня на камень, поднатужился и… крякнул, и бросил ящик. Отшатнулся, схватился за поясницу, да другой рукой лампу задел, свалил её, огонь погас. Стало совсем темно, только ветер да река блестит от луны. Мужик застыл: темень и боль нестерпимая в пояснице, вонь мёртвого места, и ноги девичьи что белели, торча из ящика. И стало ему страшно, так страшно, что лампы он искать не стал, заковылял, как мог быстро к дому через камни, держась за спину.

Вокруг вдруг светло стало. Волков открыл глаза и ничего не мог понять. Свечи — ни одна не горит. За окном чёрная темень, а в покоях светло. Нет, не так конечно светло как днём, но светло. Видно всё. И казалось, стоит кто-то рядом. Кто стоит? Зачем стоит? Не ясно. По привычке, старый вояка хотел потянуться к изголовью, на месте ли железо, мало ли… А не смог. Рука словно из свинца, не двинулась даже. И вторая тоже, словно чужая, словно отлежал. А тот, кто стоит рядом, не уходит. Голову поднять — поглядеть, нет сил, только глазами он мог по сторонам поглядывать. Так это сон.

Конечно сон, что ж ещё может быть? Дурной сон и только. Надо чем-то пошевелить и проснёшься. В тяжких и дурных снах всегда так. Он снова пытается пошевелиться… и тут на край кровати в ноги ему садится девочка. Голая, худая, кожа серая вся. И на него не смотрит, смотрит в стену и поёт какую-то песню. Веселая была бы песня, умей она петь, а она не умеет, не поет, а квакает странно, словно лягушка в тине. И оттого тяжко слушать её.

— Хватит, — пытается сказать кавалер ей.

А получается как у дурака-поберушки, что у церкви побирается: «Хааа…»

И всё.

А девочка тут словно услышала его, повернулась лицом к нему и он её признал:

— Эльза.

Получилось только «Ээаа…»

— Признали, наконец, — квакает Эльза. — Наверное потому, что я серая. Вот вы сразу и не признали. А серая я от того, что убили меня.

— Не искали вы меня, вот меня и убили. Видите? — она запрокидывает голову, показывает ему горло. И вставляет в дыру на горле грязный палец. — Перерезали. Оттого я и квакаю, а не говорю.

— Хэтэо?.. — спрашивает Волков.

— Кто? — догадывается Эльза. — Кто убил меня? — она смеётся, смех её ужасен, тяжек, теперь она ещё и булькает при каждом звуке. — Так вы ж знаете, зачем спрашиваете?

Он молчит, и рад сказать бы что-нибудь, а что тут скажешь.

— Вот не нашли вы меня, — снова говорит девушка и совсем без упрёка, — теперь и сами за мной отправитесь. А я уж думала, что добрый хозяин мне нашёлся. А не получилось ничего. Ну, так Бог судья вам.

Она опять запрокидывает голову и опять пальцами лезет в дырку на горле, изучает её. Потом встаёт:

— Ну, так пора мне, пойду, сейчас к вам она придёт, я боюсь её.

Волков напрягся, собрал в себе все силы только для того чтобы спросить: «Кто придёт». Да всё равно не получилось у него. А она удивилась его незнанию, словно услышала вопрос и произнесла: