"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Конофальский Борис - Страница 127

ФффсшшпаааХх! — грохнуло так, что Волков невольно закрыл уши руками. Огромное облако белого дыма ветерок понес в сторону.

Еган подошел к кирасе и крикнул:

— Нет дырок.

— Конечно, нет, — крикнул солдат, — дурень и близко не попал.

— Заряди-ка, я пальну, — сказал недовольно Скарафаджо.

Рудермаер не поленился, прибежал, стал помогать заряжать мускетту, они снова шептались, а солдат только улыбался, глядя на них. Теперь стрелял Роха. Он целился долго, и наконец, приказал Пилески поднести фитиль:

— Запаливай!

ФФссшшПаХХ! На этот раз выстрел звучал по-другому, и Роха был заметно ближе к цели. Пуля вырвал маленький кусок земли вместе с травой в трех шагах точно перед кирасой.

— Сатана под руку толкнул, — зло сказал Скарафаджо.

— Я б из арбалета уже два раза попал бы, — заявил Волоков язвительно.

— Ну, так попади из этой чертовщины, — сказал Роха, протягивая ему мушкет.

Волоков не взял и сказал Виченцо Пилески:

— Ну, заряжай.

Снова прибежал Рудермаер, они стали вдвоем заряжать оружие.

— Сыпь больше, — говорил мастер аптекарю тихо, — оба раза не долетело.

— Разорвет, боюсь, — отвечал тот.

— Не разорвет, сыпь больше.

— Не сыпь больше, — произнес солдат, ему самому хотелось попробовать, — сыпь как в прошлый раз. Я сам выстрелю.

Мастер и аптекарь посмотрели на него с удивлением и продолжили.

Теперь целился солдат, он учел расстояние, взял угол больше чем Скарафаджо, все рассчитал, ну, насколько мог верно, а рядом, с тлеющим фитилем в руках стоял аптекарь. Ждал приказа.

— Пали, — скомандовал Волков.

Тот поднес фитиль.

ФФссШшППаххх.

К грохоту солдат был готов, а вот сильного удара в плечо не ожидал. Пока он отходил от боли в плече, да пока рассеивался дым, Еган уже проорал радостно:

— Попали, господин.

— Пробил? — орал Роха.

— Кажется, пробил, — негромко сказал Пилески.

А вот солдату не казалось, он и сам видел, что кираса пробита. Рудермаер вытряс из кирасы землю и камни и торжественно нес ее хозяину. Принес.

Роха отнял кирасу у него, ковырял пальцем дыру:

— Прямо на ребре пробило, я говорил тебе Фолькоф, а ты не верил. Ну, кто оказался прав?

— Ты бы стрелять поучился лучше, — отвечал солдат чуть раздраженно.

Да, он был раздражен, а еще он был удивлен… и даже подавлен. Да, именно подавлен. Случилось что-то невообразимое, о чем он и думать не мог. Случилось то, что рушило его мир. Мир крепких лат, сильных арбалетов, алебард и пик. Теперь весь этот мир размашисто перечеркивало какое нибудь хлипкое ничтожество с мускеттой в руках. Да еще этот Роха тряс перед ним дырявой кирасой, радостно вопрошая:

— Знаешь, что это? Знаешь?

— Моя кираса, — ответил Волков зло.

— Нет, это не твоя кираса.

— А что же это?

— Твоя серебряная посуда, дорогие кони и дом с холопами? — говорил Скарафаджо радостно.

— Да? — все еще раздражался солдат. — Прямо дом с холопами?

— Это само собой, но я сейчас о другом. Друг мой, Фолькоф, я держу в руках смерть благородных. Им конец, больше они не смогут прятаться за своими дорогими доспехами. Понимаешь? Это их конец. И конец этой сволочи из Хайланда, что слезают со своих гор. Теперь вся эта горская сволочь уже не будет кичиться своими латами, которые стоят сорок коров. И эти имперские ландскнехты тоже спесь поубавят. Понимаешь?

Солдат прекрасно понимал это и от души хотел дать Рохе в морду.

— Ты же сам болтал, что ты идальго, — зло сказал Волков, — говорил, что у вас в терции каждый четвертый идальго.

— Все наши идальго, и я в том числе, идут в терцию как простолюдины, потому что на коня и доспехи денег нет. А теперь и здешние благородные будут не важнее, чем нищий идальго. Понимаешь, о чем я? Эта штука всех уравняет.

Он продолжал трясти кирасой. Солдат грубо вырвал ее из рук Скарафаджо и сунул ее Рудермаеру:

— Заделаешь дыру, и чтоб красиво было.

Тот молча кивнул, забирая кирасу. А солдат вырвал из рук аптекаря кожаный мешочек с порохом, пошел, хромая, к коню.

Роха запрыгал на своей деревяшке за ним:

— Ну, что будешь делать? Давай решай, дело верное. Ты не прогадаешь. Мы эти мушкеты будем продавать сотнями.

Волков молчал, Еган помог ему сесть на коня.

— Ну, что ты молчишь? — не отставал Скарафаджо, хватая его за стремя.

Солдат нащупал в мешочке с порохом пулю, достал ее, она была из свинца и величиной с большую вишню. Он подбросил ее на руке и произнес:

— Приходите к обеду в трактир, я подумаю.

И поехал в город.

— Что он ответил? — спросил Пилески, подходя к Рохе.

— Сказал, чтобы пришли в трактир к обеду, — со вздохом отвечал тот.

— Думаешь, он возьмется?

— Молись, коли знаешь молитвы, чтобы взялся.

— Да мы уже, почитай год молимся, — сказал подошедший Рудермаер. — Да только все смеялись над нами.

— Вот и еще помолись, — зло сказал Роха. — Он не смеялся. Он думает. Он всегда думал, чертов умник.

Во дворец архиепископа ехать было рано, но он все равно поехал.

Оставил коня в конюшне, поднялся в залу приемов. Думал, дождется там назначенного времени, а там уже было много народа. И все важные господа. Не ленились, приходили рано, ждали. А вот ему ждать не пришлось. Монах у пюпитра сразу его заметил, и побежал докладывать канцлеру.

Брат Родерик не поленился, вышел из-за стола навстречу солдату.

— Рад видеть вас, сын мой, — тихо заговорил он, улыбаясь, — и рад сообщить, что вопрос ваш решен положительно. как-только я рассказал Его Высокопреосвященству о ваших подвигах, он незамедлительно распорядился об акколаде.

— Об акколаде? — удивился солдат, он не знал, что это.

— Князья мирские посвящают в рыцари, пастыри Церкви совершают акколаду. Рыцари церкви принимают в объятия нового брата-рыцаря, — пояснил приор. — То есть, служить вы будете не прихотям нобилей, а лишь во славу Господа и Матери Церкви нашей. А все остальное будет, как и у мирских рыцарей. И герб и почитание. Ну, так что, примешь ли ты акколаду?

Руки Волкова вспотели, он хотел сказать, что примет, да не мог. Сопел только.

А приор стоял, ждал, с удивлением. Не ожидал он, что этот простолюдин еще будет раздумывать. Наконец солдат выдохнул:

— Да, приму, конечно…

— Что ж, раз так, то прими омовение сегодня. Ночь проведи в молитве, а утром будь у кафедрала нашего, на утреннюю мессу. После нее господин наш снизойдет тебе благодатью и примет тебя в объятия свои.

— Я обязательно буду, — солдат поклонился низко.

А приор сунул ему руку для поцелуя и произнес:

— Ступай, добрый человек, молись и очищайся.

Он шел по залу, где было достаточно важных людей, которые с интересом рассматривали его, а он их даже не замечал. Он шел, глядя в пол, сжимая и разжимая кулаки. Волнение поедало его, опять, в который уже раз. Он понимал это и повторял себе снова и снова: «Угомонись, дурень, не мечтай, уже дважды такое было, и дважды тебе отказывали. Пока в разрядную книгу не впишут твое имя — все пустое». Но куда там. Он не мог остановиться. Как в тумане забрался на коня, как в тумане ехал по городу, чудом ехал правильно. А когда отдышался, и волнение поутихло, так стал смотреть вывески: искал художника, искал портного. Думал, как будет выглядеть на щите герб, как пошить ливреи в его цветах из хорошего сукна, но чтоб недорого. Думал, дать ли такую одежу Сычу. Думал, думал, думал. Так за думками доехал до трактира. Тут его волнение окончательно поутихло, и решил он ничего никому из своих пока не говорить. Пусть завтра все будет для них сюрпризом.

А в трактире его уже ждали. Первая пришла говорить Агнес. За ней терпеливо ждал монах.

— Серчает она на вас, лает вас дураком и вонючим хряком, и другим подлым словом, я такое говорить не буду, — шептала девочка. — И послала меня просить у вас денег семнадцать крейцеров.

— Зачем это ей столько денег? — удивлялся солдат. — И с чего это я вонючий хряк, я из ее знакомцев так самый не вонючий. Я моюсь почитай каждый день и в купели моюсь каждый месяц. И одежда у меня стиранная. Дура она.