Бумажные души - Сунд Эрик - Страница 29

Луве стал читать дальше. В чашке перед ним остывал кофе.

“Неспособность NN к коммуникации не позволяет оценить уровень его развития. Были предприняты неоднократные попытки установить вышеозначенный уровень при помощи простейших IQ-тестов, кубиков, фигурок и головоломок, однако NN не проявил к заданиям ни малейшего интереса. С тем же равнодушием он отнесся к математическим задачам, независимо от того, было ли условие выражено цифрами или графическими символами (фрукты, спички, иные предметы). Опросы тюремного персонала ясно дают понять, что необходимо обследовать NN на предмет сексуальных расстройств/психосексуальной незрелости. Время от времени он обнажается/мастурбирует в присутствии полицейских/тюремного персонала, однако причины такого поведения пока неясны”.

Луве усматривал здесь три крупных юридических проблемы, две из которых после миграционной волны 2015 года становились все более распространенными. Иногда они касались подозреваемых, чья личность не была установлена, иногда – подозреваемых, чей возраст было трудно определить, и часто две эти проблемы объединялись в одну. Однако в случае Каспера возникала еще одна юридическая проблема. Никто не знал, является этот мальчик – или юноша – гражданином Швеции или он прибыл из-за границы. Не было ни совпадений в базах ДНК (а также в базах возможных родственников), ни совпадений в списках пропавших без вести молодых людей. Тот факт, что у Каспера подозревали психическое расстройство, не упрощал дела.

Дожидаясь назначенного времени, Луве взялся за медицинский отчет об освидетельствовании, проведенном на следующий день после задержания. Отчет оказался довольно поверхностным и не содержал в себе результатов ни ЭЭГ, ни МРТ, ни компьютерной томографии. По словам врача, мальчик вел себя спокойно и проведению манипуляций не препятствовал. Проверить слух и зрение обычным образом не представлялось возможным, однако из слов врача явствовало, что со слухом и зрением у Каспара все в порядке.

В крови не обнаружилось ни наркотиков, ни алкоголя. Мальчик был сильно истощен, однако в остальном совершенно здоров и неплохо себя чувствовал. В отчете упоминались многочисленные ссадины, царапины и синяки, а также несколько шрамов. Один из них обращал на себя особое внимание: шрам размером с ноготь большого пальца располагался выше левого локтя и казался не таким старым, как другие. Изображение на рисунке, который врач приложил к отчету, напоминало след БЦЖ, противотуберкулезной вакцины, какой часто виден на том же месте у шведов старшего поколения.

Что же касается немоты Каспара, то врач указывал, что у задержанного отсутствуют видимые дефекты органов речи. Далее врач заявлял, что определить возраст задержанного невозможно, однако в протоколе все же написал: “Возраст: 15–20 лет”.

Люди не деревья, подумал Луве. У них нет годовых колец.

“Половое развитие соответствует возрасту 17–18 лет. Адамово яблоко не вполне сформировалось, волосяной покров на теле напоминает волосяной покров девушки/молодой женщины того же возраста”.

В протоколе имелось примечание о том, что у мальчика в подмышках обнаружились лепестки растения, а именно мяты перечной, травы с особенно сильным запахом.

“Может, это какой-то примитивный дезодорант?” – подумал Луве, и тут в коридоре послышались шаги.

– Луве Мартинсон?

На пороге стоял и вопросительно смотрел на него какой-то мужчина. Луве кивнул, и мужчина подошел к столу.

– Нильс Олунд, – представился он. – Рад знакомству. Каспар принял душ и готов с вами встретиться.

Луве надеялся, что это прозвище – Каспар – не слишком часто звучит в присутствии мальчика. Настоящее имя могло послужить ключом к разгадке, и в случае человека, у которого проблемы с речью и самовосприятием, прозвище оказало бы плохую услугу.

Олунд стал рассказывать, что техники восстановили удаленные видео на телефоне, принадлежавшем одному из парней, которые цеплялись к Каспару.

– Все началось с издевок и пинков. Потом кто-то из них схватил Каспара за горло, тот, видимо, испугался… и тут же вытащил нож. Четверо на одного. Его действия можно трактовать как самозащиту, но тут смотря как толковать произошедшее. Степень подозрения снизили до “нападение с отягчающими обстоятельствами”: тут и охранник из метро, и поножовщина в парке. Плюс, конечно, правонарушения помельче, нарушение закона о владении холодным оружием, кражи в магазинах…

– А вы сами как считаете? – спросил Луве.

Олунд подумал.

– Ну, я согласен с врачом. Наш парень не сумасшедший и не отсталый. Он просто очень странный. Дикий… Как там психиатр написал?

– Дикий ребенок. Маугли.

– Вот я так и думаю, – сказал Олунд. – Приехал прямиком из какой-то глуши, где люди не водятся.

– А как у него, на ваш взгляд, с душевным здоровьем?

Иногда Луве предпочитал задавать важные вопросы дилетантам, а не психиатрам. Олунд сразу произвел на Луве впечатление человека прямого; годы службы в полиции явно не повлияли на его способность к сопереживанию.

– Здесь он, по-моему, стал слегка вялым, – ответил Олунд, – но до ареста… Да, он был какой-то растерянный, сбитый с толку. И при этом – очень живой, без тормозов, не в меру активный… Не знаю, как описать.

– По словам психиатра, спит он беспокойно, его мучат кошмары.

– Тут у многих кошмары.

По дверному косяку тихо постучали, и в кабинет вошел Ларс Миккельсен. Олунд повернулся к нему.

– Я встретил по дороге Жанетт. Она тебе привет передает.

Лассе коротко взглянул на Луве и попросил Олунда передать привет Жанетт.

У Лассе перед глазами возникло лицо с улыбкой одновременно сдержанной и прекрасной.

Как же давно это было. В другой жизни.

– Не знаю, понимает ли вообще Каспар, в чем его подозревают, – торопливо проговорил Лассе. – Надо сказать, допрашивали его как-то странно. Поскольку мы так и не установили, сколько Каспару лет, на допросе присутствовал представитель социальной службы. В основном все свелось к тому, что я задавал вопросы, а Каспар на них не отвечал. Наш с ним разговор часто прерывался, потому что контакт был нулевой. Если парень хоть как-то пошевелится в ответ на вопрос, это уже прогресс.

– В допросной будем только я и он? Или кто-то еще? – спросил Луве.

Миккельсен подумал.

– Так как ваша беседа все-таки не допрос, то присутствие адвоката и представителя соцслужбы не требуется. Но они на связи, и разговор будет записываться.

– Что еще мне надо знать?

Миккельсен откашлялся, и Луве заметил, что шея у него слегка покраснела.

– Думаю, вы уже прочитали об этом в заключении психиатра, но я все же хочу сказать. – Он поправил съехавшие на кончик носа очки. – Как-то я зашел в допросную, а Каспар… ну… самоудовлетворялся. Да, под столом, но все равно было видно, чем он занимается. И он не прекратил, хотя отлично сознавал, что я нахожусь в кабинете.

– Он не понимал, что это ненормально?

– Думаю, что не понимал. Это как… ну, он просто делал это, и все.

Луве поразмыслил.

– Возможно, Каспар вырос в среде, где люди на ты со своим и чужим телом. Но описанный вами случай точно так же может говорить и о том, что он долгое время жил совсем один. А бывает, что причина такого поведения – стресс. Тюрьма мало что может предложить в смысле самоподдержки. Может быть, мастурбация – единственное, что он придумал, чтобы справиться с эмоциями и успокоить себя.

Миккельсен кивнул.

– Как вы собираетесь выстраивать разговор?

– Первый шаг – создать доверительные отношения. Это общее правило. Он должен доверять мне, чтобы открыться. У меня есть кое-какие идеи, но сработает тот или иной метод или нет, часто зависит от конкретного человека или ситуации. Я буду продвигаться очень осторожно… вам даже может показаться, что я от чего-то защищаюсь. Но я считаю, что в нашем случае это просто необходимо.

– Хотите еще о чем-нибудь спросить, прежде чем ваш с ним разговор начнется?

– Сколько у меня времени?