Право на Одиночество (СИ) - Шамшина Евгения - Страница 40

— Почему они ничего не требуют? — Тихим голосом, похожим на мольбу, обратился Губернатор к присутствующим. Ещё никогда он не был так близок к желанию пустить себе пулю в висок. — Почему не просят выкуп? Что им нужно? Зачем… Зачем всё это?.. Почему она… Почему…

И все молчали. Потому что не было ответов, только куча вопросов. Последнее видео пришло около двух часов дня. Жертву жестоко насиловали. Это было хорошо знакомо Максиму. Стало дурно до тошноты. Он видел себя там, но только пейзаж вокруг изменился. Слабые крики ее глушились ударами. В какой-то момент девушка окончательно отключилась, превратившись в беспомощную, несопротивляющуюся субстанцию. Здесь же себя ярко видел Александр. Мужчины испытывали колоссальный стресс от происходящего. Это был их персональный ад. За грудиной Губернатора сильно пекло, не хватало воздуха. Его организм предательски сдавался. Мозг готов был лопнуть от боли и страдания. Нельзя выразить то, что они чувствовали сейчас, не имея возможности вмешаться, помочь и спасти. Она угасала, как свеча. Та жестокость, те извращённые пытки и избиения, которым она подвергалась. Ни один нормальный здоровый человек не смог бы вынести подобного. Сердце Александра Викторовича кряхтело, из последних сил стараясь выжить. Скорая. Астахова трясло в нервном припадке. Он сжимал виски, но крик ее звенел в ушах. Груз вины перед ней. Друг перед другом. Они могли всё предотвратить. Всё исправить. Гордыня, жадность, алчность, эгоизм и властолюбие… ограниченность и зацикленность. Сейчас им было бы проще поменяться с ней местами. Лишь бы облегчить ее унизительные страдания. Сначала она пережила всё это от них. И теперь этот ад продолжался, как божья кара за грехи.

Это была пятница. День свадьбы. Самый счастливый день в их жизни. Но что-то пошло не так по сценарию изворотливой судьбы. Вместо бесконечного счастья, ушат кошмара и леденящего ужаса. Сокольский сдал слишком сильно. Сегодняшний день был до него персональным палачом. Их бракосочетание должно было состояться в половине двенадцатого. Злой издевкой судьбы именно в это время позвонил Громов. Нашли. Они, наконец, нашли её. И теперь каждый на своей машине. На бешеной скорости. Минуя все правила и светофоры. Они мчали далеко за город. И сердца мужчин бились гулко, оглушая. Слабая надежда ещё теплилась где-то в груди. Сокольский выскочил из машины, с заднего сиденья. Здесь было столько людей. В штатском, в форме, врачей. Полицейские машины. Скорая. Громов имел колоссальные связи. Астахов подъехал на пару минут позже, наблюдая ту же картину. Это был Элеватор. Заброшенный завод. Хорошо всем знакомый. Разоряемый, брошенный людьми на произвол судьбы и матери природы. Александра, словно магнитом тянуло к ней. Сквозь развалины и стены. Он спускался вниз на не сгибающихся ногах, по разрушенным ступеням, среди обвалившихся стен. Его пытались остановить. Оперативники. Образумить. Предостеречь. Но он рвался. Рвался к ней. К единственной. Спустившись вниз. Он рухнул всем весом. Осев, как кукла. Это было именно то место. То место, из зловещих видео, присланных неизвестно кем. Полумрак. Земляной пол. И кровь. Повсюду. Море крови. Девушка была распята в прямом смысле слова. Ее ладони были прибиты гвоздями к деревянным балкам. Кисти плотно привязаны к ним. Голова болталась на груди. Ноги крепко связаны. Она, как статуя Христа… но только за какие грехи и во имя чего… Сокольский невидящими глазами моргал. В это невозможно было поверить. Остатки домашнего трикотажного платья, похожие на окровавленные тряпки. На ней не было живого места. И здесь в этом темном подвале. Повсюду ее кровь. Он видел, как наяву, как ее избивали. Насиловали. И в окончании распяли, в назидание. Мозг разрывался. А сердце просто не выдержало. Невыносимая боль жгла по живому. Губернатор не мог вдохнуть. Лишь эти ужасающие картинки. Хотелось броситься к ней. Снять ее тело, и погрузить в объятия. Но человеческий предел решил иначе. Его вывели наверх на свежий воздух. Он был готов драться, чтобы остаться с ней, уже понимая, что поздно. Но не было сил. Под белы рученьки его вывели на воздух и усадили. Врачи окружили его. Глухими стонами он кричал, идите к ней. Но всё бессмысленно. Астахов смотрел на всё это и не понимал, где находится. Всё это было слишком. Разве Голливуд? Разве блокбастер? Все чужое. И только страх. Боль и ужас настоящие. Внизу оставались двое. В белых медицинских перчатках они неспешно и очень тихо разговаривали. Обсуждая жертву и в целом это дело, дикое для этого мегаполиса, оглушающее своей же жестокостью. Парни рассуждали вслух, как им лучше снять жертву, чтобы поменьше потревожить ее тело. И исход был один. Нужно было убрать вбитые в ее ладони гвозди. Осторожно откусил шляпку, причём молодого человека в этот момент бросило в жар. Медленно стал развязывать веревку на девичьей кисти. И стон, раздавшийся в тишине, показался обоим ужасающим. А дальше этот шёпот, переходящий в крик, доносился до самого верха. Сокольский в полу бредовом состоянии видел, как вниз бежали врачи, потом люди с носилками. За ними Громов. Полицейские. Казалось, что здесь остались лишь он и Максим, оглушенные и раздавленные. И теперь этот зловещий шепот: жива… оглушал уже и их. В это никто не мог поверить. Ее выносили на белый свет из подземелья. Трубки тянулись от рук и лица. Суета. И протяжный гул. Непрекращающийся ни на секунду. Машина реанимации. В неё не пустили никого. Этот день бесконечный набирал обороты. Клиническая смерть. Дважды. Но за неё боролись. Бились, как в последний раз. Вырывая ее из цепких лап смерти. Такую молодую. И в тоже время полностью уничтоженную. Довезли. А дальше больница. Оперблок. Бесконечный серый коридор. И сводящая с ума неизвестность. Александр сидел на металлическом стуле. От его руки тянулась трубка к капельнице. Он наотрез отказался ложиться в палату. Хотя и сидеть толком не мог. Максим курсировал по коридору. Безумно хотелось курить. Нервы уже давно сдали у всех. Мила, выжатая, как лимон, прислонилась к стене. Захар у окна, с плотно прижатой рукой к губам. И тишина. Настолько оглушающая, что было слышно, как тикают наручные часы. Одно связывало всех. Всем хотелось бы быть где-то далеко отсюда. Чтобы не было боли. Не было больше этого уничтожающего ужаса. Этой чёрной неизвестности. Забылось всё. Все разногласия, обиды, злоба и ненависть. Эта мужская война закончилась сама собой на время. Исчерпала себя. И лишь одна жертва у этой войны. Остальные отделались испугом, максимум контузией. Ожидание. Долгое. Мучительное. Минуты. Часы. Минуты. Часы. Операция длилась больше восьми часов.

И когда к ним вышел уставший хирург, все замерли, забыв, как дышать. И даже сердца на секунду остановились. Мужчина медленно снял медицинскую шапочку. И здесь Максим с силой зажмурил глаза. А Сокольский ощутил, что сердце ухнуло, как в последний раз. Больнее было некуда.

— Мы закончили. — Выдохнул он. — Сделали всё, что от нас зависело. Пациентка в коме. В тяжелом состоянии. В реанимации. Прогнозов никаких. Она потеряла слишком много крови. Удивительно, как её вообще смогли довезти. С такой кровопотерей. В машине дважды клиническая смерть. И одна у нас на столе во время операции. Повреждение внутренних органов. Селезенку пришлось удалить. Пневмоторакс вследствие травм. Сломаны практически все рёбра. Сотрясение головного мозга. К счастью, субдуральных гематом нет. Множественные ушибы, рассечения мягких тканей. Массивное кровотечение. — В этот момент он глубоко вздохнул, и посмотрел прямо на Губернатора, подойдя к нему ближе. И голос его стал будто тише. — Из-за полученных травм… Случился выкидыш. Ещё там. Из-за несвоевременного оказания помощи… Мы не смогли сохранить матку. Ее пришлось удалить.

Сокольский поднял на хирурга свой безжизненный взгляд. Столько всего сказано. Услышано. Но на чужом языке. И он задал свой самый страшный вопрос.

— Она будет жить?..

— Честно? Я бы не надеялся. Чтобы не обнадеживать вас понапрасну. В таких случаях не делают никаких прогнозов. Молитесь. Мы вырвали ее у смерти. Будем надеяться, что у нее хватит сил выкарабкаться.