Бронированные жилеты. Точку ставит пуля. Жалость унижает ментов - Словин Леонид Семенович - Страница 91

— Ты меня не отпускаешь? — Это был удар ниже пояса.

— Распишитесь…

Горец дрогнул. Он не ожидал ничего подобного. Словно во сне, поставил подпись.

— И еще здесь…

" Авгуров даже не будет знать, где я. Станет искать на Белорусском…»

Следователю позвонили по телефону. Саиду показалось, справлялись о нем.

— Сейчас узнаю… — Следак не смотрел в его сторону.

Он отнес трубку от уха. Чуть повременил. На другом конце провода могли думать, что он поднялся, куда–то вышел, чтобы узнать требуемое.

После паузы следак сказал в трубку:

— У нас его нет и не было… Да, пожалуйста.

Молодые люди в кабинете старались держаться рядом с Саидовым, как санитары вокруг буйного психа, которого забирают в дурдом. Но он и не думал оказывать сопротивление.

Мысли текли вразброд.

— Матери сообщите, что я у вас!

— Сообщат, сообщат… — конвоиры спешили.

Следак смотрел в сторону, ничего не сказал.

— А то ведь будет волноваться!

Горец совсем растерялся. Снова заговорил о матери:

— Она — учительница… Всю жизнь в школе. Сами знаете, как с детьми. Нервы никуда…

— Нервы сейчас у всех ни к черту! — старший из конвоиров полноватый, с бесцветными бровями, в конопушках на лице, надел на него наручники, подтолкнул к дверям. — Пошли!

— Машину вызвали? — спросил его следак.

— У нас есть.

В Бутырку доставляли в «волге» родного транспортного Управления. Дежурный взял ее на вокзале у Картузова. Водила был тот самый, что вез Картузова, его и Авгурова из министерства. Конвоиры были тоже менты — из дивизиона. «Дикая дивизия».

Петрович не знал, как себя вести в таких обстоятельствах. На всякий случай делал вид,что не узнал арестованного.

Тем не менее Саид попросил:

— Петрович, у меня просьба. Пожалуйста. Позвони полковнику Авгурову. Скажи, где я !

Петрович не ответил. На этот счет у него не было никаких инструкций. Саид понял:

" Бесполезно. Не передаст…»

Ехали какими–то незнакомыми скучными улицами — ни витрин, ни вывесок. Одни пятиэтажные хрущебы. Ему даже не разрешили купить по дороге сигареты.

Везти в тюрьму — тем более своего — мента! — не каждому понравиться. Конвоиры хотели скорее освободиться.

Саиду до самого конца, пока не подъхали к тюремным воротам, в голову лезли одни пустяки:

" Почему машина вокзала, а не Управления и не транспортной прокуратуры?

Повидимому, с транспортом напряженка. Авгуров, например, сам у всех просит…»

Постепенно сквозь всякий сор стали пробиваться мысли более существенные.

Его арестовали за чепуху — за то, за что ни в России, ни у него в республике ни одного стоящего мужчину никогда еще не лишали свободы.

" Ну, попросили мяса на шашлыки — ну, мясник отказал!»

Они же его за это не оскорбили, не ударили. А порно… Они же не подкинули ему похабную эту видеокассету! Она действительно у него была! Почему же ее оставили без внимания…

Всю процедуру по приемке и оформлению в Следственный Изолятор номер 2 — в просторечии, в Бутырку — оформили быстро.

Лишь в боксе — в плохосвещенном, душном ящике — без шнурков, без ремня, даже без сигарет, — он осознал, наконец, что с ним произошло и почему!

" Я их не интересую! Меня арестовали, чтобы дотянуться до моего родственника! Мне будут мотать срок, чтобы забросать грязью Авгурова! Позор ждет меня и мою маму! Бедная мать!»

В Москве он часто ее вспоминал.

Мать его была необыкновенным человеком. Простая аульская женщина, она поехала в город и стала учительницей, а потом вернулась в аул и выучила не одно поколение сельских ребят. Некоторые из них даже стали очень большими людьми. За свою работу мать получила орден. О ней писали газеты. Ее имя узнала вся республика.

— О–о–о!

Саидов даже застонал от унижение и гнева. И, видно, громко. Открылось очко в двери, чей–то глаз впился в арестованного — огромный, в окружении очка.

Глаз покружил по грязно–зеленоватым стенам, щербатым и бугристым чтобы на них не писали — после чего очко снова закрылось.

Саидов сжал локти. Необходимо было что–то предпринимать. Но сначала следовало успокоиться.

Он исследовал стены.

Несмотря на их бугристость, люди, сидевшие здесь до него, умудрились оставить о себе память: они счищали поверхностный слой краски, писали короткие многозначительные послания.

Он стал читать:

" Отец и любимая, простите!»

" Боже! Спаси и сохрани наши грешные души!»

" Ты — не первый и не последний…»

Надписи большей частью были мудрыми.

Неожиданно и его посетила светлая мысль.

" Контролер!» Этот, за дверью!.. Тот, что сейчас смотрел. Еще два часа назад мы были коллеги! Менты! Служили одному хозяину!»

Разные службы, а министерство одно.

«Их, наверное, тоже сейчас таскают — мероприятия по поддержанию порядка в дни Съезда. Тоже, небось, мотается в дополнительную смену где–нибудь на площади или на вокзале… Он должен помочь!..»

Саид решил попытаться — подкладкой пиджака удалил одну из записей на стене против двери, потом снял туфель, резиной каблука, вывел:

" Я–мент. 3000р» — и рядом номер телефона Авгурова.

Потом постучал в дверь.

МЕНТЫ

Вокзальные розыскники, месившие грязь на перроне, все, как один, не сомневались в том, что во время разъезда делегатов на платформе прозвучал выстрел.

Игумнов разослал людей по станции.

— Расспросить, разузнать, разведать. Встретиться со своими людьми. Не исключено, что кто–то слыхал, видел…

Наорал на Цуканова, который высказался в том смысле, что:

— Скубилину с Картузовым не колышет, а нам чего? Больше всех нужно?!

— Не понял еще? — Заорал Игумнов. — Да случись что — нас сразу сделают крайними! До пенсии не доработаешь…

— Скубилин–то был тут!..

— Да что мне Скубилин? С ним теперь ни воровать, ни караулить!

— Ладно, — Цуканов не хотел ссоры. — Убедил! Давай мне сектор, дай Надю, слушаков Высшей Школы… — Брюхатый зам был опытный розыскник — когда хотел, умел работать.

Большое начальство в их дело не вмешивалось.

Отъехало, заперлось по кабинетам…

Спецслужбы плохо контактировали между собой.

Власть на вокзале на короткое время перешла к оперативникам, к начальнику розыска. К Игумнову. Он не был против. Нельзя сказать, что был вовсе лишен честолюбия.

Перрон нарезали на сектора. Транзитные залы, платформы взяли под наблюдение, теперь уже не на бумаге, не для отчета.

Встреча следующего поезда не была уже просто формальностью. Менты, кубинцы, слушаки как оборзели — не спускали глаз с каждого, кто появлялся вблизи.

Слабым местом по–прежнему оставался транспорт. Взять под контроль встречавшие делегатов машины все равно не удалось. В депутатской комнате и прилегающей территории хозяйничало КГБ. К парку «волг» с престижными номерными знаками никого не допускали. Взаимосвязь оставалась односторонней: охрана КГБ требовала полной прозрачности действий ментов, оставаясь максимально непроницаемой. Упреждающей информации о том, что может произойти во время встречи делегатов от нее не поступало.

Тем не менее два следующих поезда с делегатами встретили благополучно. Нового ЧП не произошло.

ИГУМНОВ

— Могу? — Игумнов кивнул на дверь в кабинет Картузова.

Начальник канцелярии, более известная как Ключница, старая дева, душой и телом преданная руководству, замялась.

— Сейчас я узнаю…

Но Игумнов уже открыл дверь.

— Могу?

Картузов за столом просматривал бумаги.

В стакане с латунным подстаканником стоял только что заваренный Ключницей чай. Стало ясно: преданная Картузову душа хотела, чтобы начальник розыска подождал, пока ее любимец чаевникает.

— Подходи, садись. Чего у тебя?..

Игумнов прошел вперед. Не говоря ни слова, выложил на стол крохотную металлическую плашку, извлеченную Карпецом из снежной жижи на перроне.

— Это еще что?

Картузов дернулся, словно ему под нос сунули использованный грязный кондом больного, инфицированного СПИДом. Вскочил.