Бронированные жилеты. Точку ставит пуля. Жалость унижает ментов - Словин Леонид Семенович - Страница 75

Перронное радио молчало.

— В деревню давно ездила?

Мать и сестра ее жили в дальнем Подмосковье.

— В воскресенье. Три часа ждала. Черневский автобус сломался. .. Все это он хорошо представлял. Они словно не расставались. — У нас на все деньги найдутся. Даже для террористов из «Красных бригад»! Только не на деревню и на дороги…

— Куда определили твоих слушаков?

— Второе кольцо оцепление… На все время съезда. А ночуем в поезде. Восьмой вагон… Зайдешь?

— Лучше ты к нам!

От входа закричали:

— Второе кольцо! На выход!

— Ну, я пошла!

— Смотри: аккуратнее!

Он подождал, глядел, как они уходят.

Мудрец сказал:

" Есть две вещи, которые ухо не слышит, но чей отзвук разносится от одного конца Земли до другого. Это — когда падает срубленное дерево, которое еще приносит плоды и когда вздыхает отосланная своим мужем женщина, которая его любит».

Из дежурки позвали:

— Игумнов! Телефон!

С Арбата звонил старший опер — Борька Качан.

— Здесь каталы ! — Качан выговаривал тихо и внятно. Вокруг были люди. Его могли слышать. — Я их всех вижу перед собой! Между выходом из «Арбатской» и кинотеатром «Художественный»…

— Эдик там? Муса? Помнишь — здоровый такой, молодой… Мастер спорта…

— Их нет, здесь третий! Джон! Которого ты двинул об шкаф в гостинице!

Во время задержания подозреваемых некто Джон оказал им сопротивление…

— Понял! Мы едем!

— Игумнов! — предостерегающе начал дежурный. — Генерал Скубилин приказал: «Никому с вокзала!..»

Игумнов бросил трубку.

— Цуканов!.. — Его заместитель возвращался в Ленинскую комнату. Поехали!

— А что начальство?..

— Давай, давай!

Игумнов не очень–то его жаловал. Зам попался хотя и опытный, но не из фанатов. Штрафник. Успел прожечь кафтан. Теперь больше не рисковал, работал с оглядкой.

Игумнов обернулся к дежурному:

— Мы погнали!

— Игумнов!

— Поручение следователя прокуратуры!

Игумнов и Цуканов оставили «газик» в стороне.

Борька Качан уже встречал их.

Старший опер работал под крутого арбатского парня. Косуха. Брюки в крупную клетку. Накачанная шея. Очки.

— Вон они! За палатками!

— Показывай.

Из метро непрекращающимся потоком шли люди. Народ с трудом протискивался в узком проходе между киосками. Под ногами хлюпало жидкое месиво. Народ вокруг был пестрый. Приезжие, фирмачи, наперсточники. На витринах — матрешки. Цветы.

Год этот был обозначен как Год Арбата.

Качан прояснял ситуацию:

— Бригада у них не особенно большая. Сторож — в голубой куртке. Справа…

Спортивного вида кавказец в куртке у угла просматривал прохожих. Игумнов не встретился с ним глазами и вроде как не засветился. Цуканов брюхатый, все с той же «Правдой», свернутой в трубку, — старая ментовская привычка — вовсе не смотрел по сторонам.

— А вот и они сами…

Шулеры работали спокойно.

Бригада была сборная — с Кавказа и Средней Азии. Местные менты с Арбата с ними дружили.

Банковал Джон — гибкий загорелый азиат в армейской сорочке под бушлатом.

Перед ним лежала перевернутая картонная коробка из под сигарет, на которую он бросал карты.

— Две красные — проиграл. Черная — выиграл! Игра для крутых мужчин… Пятьдесят ставишь — сто выигрываешь… Ставишь сто — выигрываешь двести…

Джон бросил карты, смешал, выстро меняя местами.

— Черная выигрывает, две красные карты проигрывают…Где черная? Кто заметил? Ваше мнение?

Джон ткнул в парня в шапке из своей бригады, игравшего роль случайного прохожего. Как и у Джона–банкомета, у того был такой же южный загар. Нужно было вовсе не иметь глаз, чтобы этого не заметить. Бригада, видимо, только что вернулась из вояжа по

Кавказу или Средней Азии…

— Тут лежит черная!.. — Парень нагнулся, положил руку сверху на карту, другой — достал деньги. — Ставлю сотню!

Джон перевернул карту.

— Вот и програли, молодой человек!

Молодой человек расстался с деньгами до неправдоподобности легко. Распрямился. Сразу смешался с толпой. Через несколько минут он снова подошел — но уже с другой стороны. На этот раз он был уже без шапки.

Минут через десять Игумнов с Цукановым и Качан знали уже всю бригаду.

Увы! Ни Эдика, ни Мусы в ней не было.

— Что делать будем? — Цуканов постучал себя свернутой трубкой газетой по голени.

— Брать все равно! Борька!..

Качан знал свое дело, поправил очки. На нем было — снять сторожа.

Вскоре он вернулся, кивнул.

Джон продожал раскидывать карты. Из–за толпы он не сразу заметил исчезновение голубой куртки сторожевого в конце тротуара.

Не сговариваясь, оперативники поделили бригаду между собой.

Джон достался Игумнову.

— Начинаем…

" Газик» попятил кузовом вперед между палатками. Над кабиной сверкнула тревожная круговерть огня. Прохожие нехотя сдвигались, уступая дорогу…

Игумнов и Качан бросились вперед, словно выпущенные из рогатки.

«Газик» еще двигался, а они уже вели к нему — каждый двоих.

— Дорогу! Милиция… Быстро в машину! Быстро!

Цуканов прикрывал сзади.

Народ уступал, огрызаясь:

— Менты поганые…

Снаружи кто–то шарахнул кулаком по кузову.

В неразберихе Игумнов успел схлопотать по челюсти — такое случалось с ним нечасто — честь эту, не разобравшись в обстановке, оказал ему лично Джон.

— Не пожалеешь потом? — Руки Игумнова были заняты.

Катала отвел глаза.

— Едем! — Игумнов захопнул за собой дверцу.

Выбравшись из толпы, покатили просторным Проспектом Калинина.

Первым делом в машине Игумнов предпочел разобраться с Джоном.

— За мной вроде должок… А?

Каталы в машине молчали.

Игумнов выдернул у Цуканова свернутую трубкой «Правду», с оттяжкой протянул каталу по лицу.

— Живи и помни, Джон! И скажи, если это — несправедливо!

Разговор продолжил в отделе.

На инструктаж в Ленинскую комнату ни он, ни Качан с Цукановым больше не вернулись.

— Как живешь, Джон?

— Ничего вроде…

К самому Джону претензий не было.

Игумнов был вроде с ним по корешам — металлический ряд в его рту блеснул тускло. По–блатному. Игумнову нужны были его кенты — Эдик и Муса…

— Почему по повесткам не являетесь?

Катала разыграл изумление.

— По каким, начальник? Мне никаких повесток не было.

Игумном аппелировал к Качану и Цуканову, сидевшим тут же, в его кабинете.

— Следователь отправила им гору повесток… А он и в ус не дует… «Какие повестки?!»

Качан и Цуканов издевательски разыграли изумление:

— Только подумайте! Вот люди…

Игумнов вернулся к Джону.

— Выходит, и не знаешь, что ты свидетель, что тебя допросили и ты дал показания…

— Почему? Я помню. Но…

Игумнов посетовал:

— Не хочет являться и ничего с ним не сделаешь! Пусть садиста выпускают на свободу, пусть тот продолжает убивать… Джона вызывают. Но на ментов Джон положил… Он покупает их на Арбате пачками. Так?

— Почему?! — Катала оглянулся на Качана и Цуканова. Они сидели вокруг, близко сдвинув стулья.

Игумнова уже тащило:

— Смотри! Вот, что собственноручно пишет убийца, которого вы отмазывете. — Он взял копию протокола со стола. — «… Остальных убитых нами женщин мне жалко, но эту — жену прапорщика — можно было бы удушить еще раз…» А эта жена прапорщика — мать двух малолетних детей. Она умоляла оставить ей жизнь…

— Понимаю, начальник…

— Да кто он такой, скотина, чтобы судить, кому жить, кому умирать…

— Я понимаю.

— Понимаешь, да не все. Я поклялся. Если прокуратура убийцу освободит, я его лично уничтожу…

— Давай поедем в прокуратуру, начальник, — Джона не прельщала перспектива оказаться между прокурорско–милицейскими жерновами.

— Теперь–то ты поедешь. Мы тебя отвезем, а как же с Мусой и Эдиком? Где они? — Игумнов переставил стул ближе, сел рядом с каталой.

— Про них не знаю! Клянусь!