Бронированные жилеты. Точку ставит пуля. Жалость унижает ментов - Словин Леонид Семенович - Страница 5

Все так же ласково светило солнце. Тихий ветерок трепал спортивные стяги.

Первой приехала милиция. Сразу же за ней, наполняя воем окрестности, принеслась машина реанимации.

Милиционеры подобрали брошенный нож, с опаской пошли за Николой.

Когда его брали, он не сопротивлялся, что–то кричал, показывал на валявшуюся бутылку. Половину фраз невозможно было разобрать, но некоторые он повторял с пьяной настойчивостью:

— Позвоните Игумнову! — кричал он. — Я его человек! Вот телефон! Двести тридцать пять… сорок…

Задержанный Игумновым автоматчик — без куртки, в хлопковой жеваной рубашке и брюках — сидел посреди кабинета. Руки его были в наручниках.

Конвоиры — в ядовито–зеленых пуленепробиваемых жилетах — курили по очереди. Им предстояло передать автоматчика спецконвою смежников. Соглашение о передаче было достигнуто на уровне управлений ведомств.

Автоматчик понимал, кому предстоит им заняться, отказался отвечать милиции о себе. Когда появился Игумнов, попробовал его достать:

— Герой!.. По телевидению еще не сообщили? «В Комитете государственной безопасности СССР…»

— Да нет, по–моему, — Игумнов не стал связываться. — Не слышно.

— Доволен? А что чуть ребра мне не сломал — отвечать не придется?

Игумнов пожал плечами:

— Видишь ли, у меня тоже только одна жизнь. И мне приходится самому ее защищать от таких, как ты.

— Между прочим, я не сделал ни одного выстрела… — Он пошевелил свободной рукой с папиросой. Вторая рука была соединена наручником с конвоиром. — До этого же я не стрелял! Вы знали! — Задержанный придавил сигарету. Пепельницу ему предусмотрительно не дали. Сунули пустой коробок. — Только угрожал!

— Знали?! Откуда?

— Но вы же поэтому и искали меня!

— Пальцы ему катали? — спросил Игумнов у старшего конвоя.

— Подполковник Картузов сказал, что они ему там сами откатают.

— Кулика сюда! — сказал Игумнов. — И пусть захватит валик.

Появился Кулик — коротконогий, прямоугольный, как плаха, — с пастой, с валиком.

Задержанному прямо в кабинете обмыли руки, краску наносили на пальцы валиком и тут же на бумаге прокатывали.

— Надеешься все–таки орденок за меня схватить? — спросил автоматчик.

— Да нет. Вряд ли.

— Вот если бы я засадил очередью. От пуза! Мертвый ты бы точно получил Красную Звезду. Посмертно.

— Тут ты прав.

Вместе с задержанным, с чужим конвоем Игумнов спустился к машине. Комитетчики — шестеро — были незнакомые; никого из них он не видел в группе захвата. Они разместились в двух машинах, старший — молодой парень, ровесник Игумнова — сел за руль, ловко вывернул к воротам.

«Вот так они всегда! А у нас с водительскими правами раз–два и обчелся!»

Асфальтированным пандусом Игумнов прошел в цокольный этаж. Как всегда, тут было светло и оживленно. У киоска с сувенирами толпились покупатели.

Он повернул дальше, к душевым. Где–то рядом шумел транзистор, слышался смех. Пассажиры собирались в видеозал. Не верилось, что наверху ночь, ушли последние поезда, а на втором этаже, в транзитном зале, скрючившись, спят дети.

У кооперативного туалета к нему неожиданно подскочил дежурный.

— Поздравляю! Ну, вы… — Восхищенный, он не нашел слов. — Даете!

«Первый человек, который меня поздравил… — подумал Игумнов. — А ведь все могло закончиться по–другому. Мог стать дважды кавалером Красной Звезды…»

Свою первую Красную Звезду он тоже, можно сказать, получил почти посмертно, когда лежал заваленный в ущелье в Афгане.

Задним часом он ощутил тревогу.

— 418–й! Ответьте! — Его вызывал дежурный. — Тебе звонили из Истры, из райотдела. Там кого–то задержали. Он ссылается на тебя…

В Истре у него никого не было, кроме Николы.

— Что–нибудь передали?

— Срочно просили позвонить… — Дежурный с ходу переключился на своё. — А у нас тут аврал. ОБХСС начинает большую игру!

В дверях щелкнул замок. Легкомысленно–беспечный милиционер заглянул в камеру.

— Спит? — показал на Николу.

Никто не ответил.

— Особо опасный. — Ему хотелось поговорить. — Парня зарезал на стадионе. Ребята видели… Кровищи–и! — Он поставил две миски, две кружки, хлеб с маслом.

Никола не пошевелился.

В камере, кроме него, было двое — невысокого роста кавказец и молодой русый парень.

— Выспался? — Русый подсел ближе. Он чувствовал себя хозяином, прокурор санкции на арест не давал — к ночи его должны были нагнать. — Как тебя звать–то? Я — Алексей. Здешний. Истринский. Это Эдик. — Он показал на сокамерника.

— Поешь, отец, — позвал кавказец.

Никола сокамерников своих жаловать вниманием не собирался. Снял брюки, тщательно уложил строчку, постелил. Лег в трусах поверх брюк. Аккуратность в камере — первое отличие вора.

Увидев всего две миски, Никола сразу понял:

«Не закрыли! Сижу не по сто двадцать второй, а по опьянению! Выходит, с потерпевшим не все пока ясно! Живой он!»

Сокамерники оставили Николу в покое.

Он лежал, слушая их бесконечную похвальбу — извечное занятие фрайеров в местах, где и стены имеют уши. Эдик оказался шулером — каталой, ко всему еще котом — организовывал ночные поездки проституток к ресторанам. Истринский хулиган был удачливым грабителем — совершил более десятка грабежей и даже разбой.

— Тебе передать на волю ничего не надо? — спросил он у Николы. — Нас должны сегодня выгнать обоих.

Никола только махнул рукой. В камере тоже кто кого обманет! Его потянули наверх под вечер — к самому подполковнику, заместителю начальника райотдела.

— Садитесь… — предложил подполковник.

Никола подставил себя под пристальный, обыскивающий взгляд профессионала. Одет он был просто и дешево. В маленьких бесцветно–желтоватых глазах уличного кобелька отсутствие ясного выражения и нарочитая замедленность.

Подполковник — старый ас розыска — сразу понял, что за птица ему попала.

— Как же тебя прописали такого?

— Письмо было.

— Из Главка?

— Транспортная милиция.

— Кого ты там знаешь?

— Начальника отделения розыска. Игумнова… — Он ненавязчиво продиктовал телефон. Подполковник записал.

«Что в силах — Игумнов сделает…» — подумал Никола.

— Что же ты так? — Подполковник отложил блокнот, Никола окончательно убедился: терпила жив и будет жить.

— Здорово набрался, с утра пил… — Во рту было сухо, но просить воды сейчас не следовало.

— Ты и здесь на всех накидывался!

— Ничего не помню…

— А это узнаешь? — Подполковник достал из стола огромный ржавый тесак — Никола держал его дома, под половиком в прихожей.

— Куда я ему попал?

— Почти в пах. Счастье — не ниже, не выше.

Выпив, Никола действительно дурел. Только заступничество начальника угро спасало его обычно от нового срока. А не пить не мог!

— Судился за кражи… Так? — спросил подполковник.

— Все известно! — Никола промолчал про лагерное убийство.

— Воров здешних знаешь?

Никола поднял желтовато–бесцветные собачьи зрачки. Наступал единственный тот короткий момент, который судьба предоставляет каждому перед тем, как отобрать у него последний шанс.

— Со всеми бегал. Сейчас уже все паханы. Второй Никола, Сова, Пека…

— Карзубого знаешь?

— Его сестра со мной жила…

Подполковник помолчал.

— Тут разбой у нас нераскрытый. Слышал? Голову пробили. Сняли шапку…

— Это Алексей. Он сейчас со мной в камере, — просто сказал Никола. — Шапку он завмагу продал в Алехнове. С ним еще был парень. Приезжал в гости к сыну военкома. Они вместе служили…

Подполковник не мог найти слов. Никола сделал ему поистине царский подарок. И, как тут же оказалось, не один.

— …Весной они сняли часы со студента — «Электронику». И импортные очки. «Электронику» загнали продавщице в универмаге. Она стиральным порошком торгует… — Его необременённая воровская память была строго фиксирована: «Кто?» «Кому?» «У кого?» «С кем?»

— А очки?

— Сестра носит — она в сберкассе работает…